Жалел ли я её? Ни капли, блядь. В моем мире жалость — это дефект, системная ошибка, прямой билет в овраг с перерезанным горлом. Эта «отличница» приперлась в джунгли, хлопая накрашенными ресницами, и всерьез думала, что её домашняя правильность и папашин кошелек — это охранная грамота? Нихера. Здесь другие законы. Она должна была сказать мне спасибо за то, что это был я. Если бы я не затащил её в эту комнату и не закрыл дверь на засов, её бы уже полчаса как пустили по кругу Валет, Костыль и еще пара-тройка обрыганов, что ошивались внизу. У пацанов сегодня гон, кровь бурлит от халявного пойла, а такая «принцесса» для них — как кусок мраморного мяса в вольере с голодными псами. Я просто оказал ей услугу, забрав её себе. И заплатила она за глупость своей сестрицы вполне справедливую цену. В этом бизнесе долги всегда возвращаются с процентами.

Да и вообще, за языком следить надо. Назвать меня «микробом» в моем же районе, при моих людях? Смело, сука, но феерически тупо. За такие слова всегда приходится отвечать, и я просто выписал ей счет по самому высокому тарифу. Она хотела увидеть настоящую жизнь, изнанку города, о которой не пишут в её учебниках по архитектуре? Ну вот, смотри, милая, впитывай. Не обляпайся.

Я затянулся до хрипа в легких, чувствуя, как никотин дерет горло, и мельком глянул через плечо. Она снова провалилась в тяжелое забытье. Бледная, как мел, волосы разметаны по подушке грязными змеями. Я вспомнил, как она сопротивлялась — отчаянно, по-птичьи, царапая мне руки короткими ногтями. Нежности она ждала? Хрен там. Я никогда не лизал девкам уши и не распинался в стихах. Секс — это когда один берет, а другой отдает. Грубо, честно, без лишних соплей и розовой мишуры. Так, как я люблю.

Правда, крови… крови было многовато. Красные пятна на матрасе казались в предрассветных сумерках почти черными. Она до сих пор подтекала, пачкая её бедра. Видимо, я действительно её знатно порвал. Девственница, блядь. Последний экземпляр в этом зоопарке. Чистый лист, на котором я только что расписался вдоль и поперек своим корявым почерком.

В дверь негромко, но настойчиво поскреблись.

— Тём, ты там живой вообще? — приглушенный голос Валета заставил меня сжать кулаки до хруста в костяшках. — Пацаны спрашивают, скоро ты там освободишься? Мы тоже хотим «архитектуру» заценить. Костыль уже копытом бьет, говорит — не по понятиям в одну харю такую добычу жрать.

Я медленно поднялся со стула, чувствуя, как в груди закипает тяжелая, черная ярость. В три шага я пересек комнату и рывком распахнул дверь. Валет, осклабившись в сальной ухмылке, стоял в коридоре, пытаясь заглянуть мне за плечо, вглубь комнаты.