Я кричала в грязную ткань, пока в легких не кончался воздух, пока горло не начало саднить так, будто я глотала битое стекло. Я звала на помощь, звала Ингу, звала родителей, надеясь на какое-то невероятное чудо, но ответом мне был лишь приглушенный, ритмичный стук басов снизу — музыка фонка, которая теперь навсегда станет для меня звуком ада. Для них там, внизу, я была лишь очередной «шлюхой», которую Картамаз решил поставить на место.

— Да не дёргайся ты, всё равно сделаю по-своему, — бросил он коротко.

Артём поднял мой таз выше, заставив колени упираться в матрас. Зафиксировав меня в этом положении — голова на подушке, тело выгнуто дугой — он на мгновение отстранился. Глупая надежда на то, что он передумал, что совесть вдруг проснулась в нем, промелькнула в мозгу, пока я не услышала характерный металлический лязг пряжки его ремня. Новый всхлип сотряс моё тело. Говорить больше не было сил. Легкие горели от недостатка кислорода.

Он снова придвинулся вплотную, коснулся рукой моей промежности, и новая волна отвращения захлестнула меня.

— Так и думал, что сухая. Жаль, смазки нет под рукой. Будем по старинке, — обыденно, почти скучающим тоном заметил он.

Послышался шуршащий звук разрываемой фольги. А затем Артём крепче сжал мои бедра, фиксируя их так, что я не могла даже свести ноги. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, вскрытой, выставленной на позор.

— Будет больно, я не предупреждаю дважды. Я не люблю нежничать, предпочитаю грубость. Так честнее.

Не успела я осознать смысл его слов, как почувствовала, что он пытается проникнуть в меня. Получилось не сразу — моё тело, скованное парализующим ужасом, отказывалось принимать его. Артём раздраженно зашипел, затем, смочив пальцы слюной, грубо коснулся меня снова. Во второй раз он вошёл с трудом, рывком, не останавливаясь и не давая мне привыкнуть к этой новой, страшной боли. Было так больно, что у меня осталось сил только на тихий, жалобный скулеж, похожий на звук раненого зверька.

— Потерпи, малыш. Ты такая узкая, сука... даже не ожидал, — прохрипел он, впиваясь пальцами в мои бедра до синяков.

Когда начались ритмичные толчки, реальность для меня окончательно перестала существовать. Боль была такой острой, режущей, будто меня медленно расщепляют на атомы старой тупой пилой. Это не было похоже ни на что, о чем шептались на переменах подруги. Это не было любовью, близостью или страстью. Это было вторжение. Грубое, беспощадное и бесконечное.

— Пожалуйста… остановись… мне очень больно… — мой голос превратился в шепот умирающего.