— Валерия, почему вы не встали на учет? Почему не обследовались? Вы хоть понимаете, в каком состоянии ваш организм? Гемоглобин критический, следы интоксикации...

— Я... я не знала, — я судорожно сглотнула, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Я была уверена, что не беременна. У меня были месячные... В декабре немного мазало, в январе — очень сильно болело и лило два дня. Я думала, это просто сбой из-за нервов. Тестов я не делала, а врач... — я запнулась, вспомнив свою отчаянную ложь Артёму, которая внезапно оказалась правдой. — Я просто не успела дойти до врача.

Врач вздохнула и покачала головой, глядя на меня с долей профессионального сочувствия.

— То, что вы приняли за месячные в январе, Валерия, было серьезным кровотечением, угрозой прерывания. Ваш организм из-за постоянного, запредельного стресса просто «спрятал» беременность. Скрытая форма — такое бывает, когда психика выстраивает глухую защиту. Кровь в декабре и боли в январе были сигналами SOS, а не циклом. А ваш токсикоз — это уже когда плод начал заявлять о себе в полную силу, несмотря на все ваши попытки его не замечать.

Я замерла, боясь дышать, боясь, что сердце проломит ребра. В голове пульсировала только одна мысль, заслонившая собой предательство Артёма и ужас похищения.

— Какой срок? — прошептала я, вцепляясь пальцами в казенную простыню.

— Двенадцать недель, — отрезала врач. — Ровно три месяца. Плод живой, сердцебиение есть, ритм в норме, но угроза выкидыша сейчас критическая. Вы буквально на волоске висели. Гематома большая, нужно лежать, не шевелясь. Минимум движений, максимум терапии. Мы делаем всё возможное, но теперь всё зависит от вашей воли и покоя.

Двенадцать недель. Три месяца. Значит, та ноябрьская ночь...

Всё это время внутри меня теплилось маленькое чудо, пока я проходила через рай и ад. Ребенок выжил, несмотря на похищение, на промозглый холод дачи, на мешок на голове и нехватку воздуха. Он цеплялся за жизнь, пока его отец за дверью называл меня «мясом» и хвастался друзьям, что «натрахался вдоволь». Эта мысль обожгла меня изнутри яростью, которой я раньше в себе не знала. Теперь я была не одна.

На третьи сутки, когда изматывающая боль внизу живота немного утихла, а капельницы стали казаться естественным продолжением моих рук, дверь палаты тихо скрипнула. Я ждала увидеть медсестру, но в проеме показался Кирилл. Он выглядел ужасно: осунувшийся, с сероватой кожей и такими темными кругами под глазами, будто он не спал с того самого момента, как мы расстались.

За его спиной стоял мужчина в строгом сером костюме с тяжелой кожаной папкой.