— Жесток ты, Андрей. И расчетлив, — прошептала она. — Страшно мне от твоих задумок, а ведь понимаю, прав ты. Кругом прав. Заморская так заморская.

Она уставилась в стену невидящим взором, о чем-то задумавшись, а я и не мешал. Только выдохнул, тяжело мне давались с ней разговоры, каждый раз как по минному полю.

— Значит так, слушай меня и запоминай, — властно начала Мария, постукивая пальцем по столу. — Прямо сегодня назначь верного кравчего, чтоб за всем столом твоим следил. Чашников надежных поставь, чтоб ни одна чужая рука к кубку не тянулась. А главное — отведчиков заведи!

— Кого? — переспросил я, хотя уже догадался.

— Отведчиков! Людей, кто перед тобой еду и питье пробовать будет. Чтобы на твоих глазах кусок откусили да сбитень пригубили. И покуда они не проглотят и живыми не останутся — чтоб ни крошки в рот не брал! Понял меня? Без отведывания тебе теперь и дышать опасно!

Ну да, я ж остановился на полумерах, что готовят намоем подворье и сюда несут. Безопасность нужно было выводить на иной уровень еще вчера.

— Понял, тетушка. Спасибо, что носом ткнула. Я и впрямь запамятовал. Сегодня же займусь.

Тетушка удовлетворенно кивнула, откинувшись на спинку кресла.

— Вот и славно.

— Ну, коль мы разобрались, расскажи, тетушка, что на улицах деется, чего слышишь? — спросил я.

Она довольно усмехнулась.

— Улицы гудят, Андреюшка. Гудят так, что колоколов не надо, — с нескрываемым удовольствием доложила она. — Я ведь каждый день на паперти милостыню раздаю. А нищие да юродивые, они за копеечку малую да за кусок хлеба все донесут. У них уши везде.

Она наклонилась поближе, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

— Скоморохами да песенниками каждый алтын сполна отработали! На всех торгах, на площадях да по кабакам ватаги распевают о славном князе Старицком. А уж после службы…

Тетка благоговейно перекрестилась на красный угол.

— Когда ты святыни патриарху передал, только и разговоров на посадах было, что о Божьих дарах да о грядущем Земском соборе. Люди прямо говорят: сам Господь князю Старицкому благоволит! Так что почва для Собора у тебя вспахана да удобрена, племяш. Сей — не хочу.

— Это славно. — Я искренне улыбнулся, чувствуя, как тяжелый камень падает с души. — Значит, не зря старались. А сама-то ты как, тетушка? Как тебе живется?

— Ох, и не спрашивай! — в сердцах махнула она рукой. — Спасу нет от этой… Нагой!

Я удивленно приподнял бровь:

— Ведет себя и вправду будто ровня нам… Даже голову не клонит, все фыркает…

Я слушал эти по-бабьи ворчливые жалобы, и на моем лице сама собой расплывалась широкая, искренняя улыбка.