Я наклонился вперед, тяжело опираясь о стол.

— Третье. Я этого кумовства и воровства терпеть не стану. Начну их жестко укорачивать, бить по рукам, а самых борзых — на плаху отправлять или по монастырям распихивать. Как думаешь, понравится это царской родне? Они лютую злобу затаят. Начнут тайные козни строить. А если у меня от их девки к тому времени уже наследник родится? Это же прямая угроза моей жизни и трону! Яд в кубок — и вот уже правит царица-матушка при малолетнем сыне, а за спиной все ее прожорливое семейство.

Тетка молчала, плотно сжав тонкие губы. Крыть ей было нечем. Она сама знала змеиные повадки московского боярства как свои пять пальцев. Да и семейную историю.

— И наконец. — Я разжал кулак. — Разлад в семье. Жена окажется меж двух огней: мужем и своей кровной родней. Начнутся слезы, упреки, истерики. Змеиное гнездо прямо в моей собственной спальне. Нет, тетушка. Мне этого даром не надобно.

— И кого же ты тогда рядом с собой посадишь? — глухо спросила она, опускаясь обратно в кресло.

— Мне, тетушка, опора на один род не нужна. Я сам по себе сила, — спокойно посмотрел я на нее. — Привезу невесту из-за моря. Из дальней страны. Заморскую принцессу.

— Иноверку⁈ Еретичку⁈ — Инокиня Марфа истово, широко перекрестилась, с ужасом глядя на меня.

— Окрестим. Примет веру православную, никуда не денется, — отмахнулся я. — Подумай сама, какие в том выгоды великие! Брак с чужеземной кровью даст нам международные союзы, новые торговые пути, оружие и надежных союзников. А если и нет, ничего страшного.

Я обошел стол и встал рядом с ее креслом.

— Но главное не это. Главное то, что она приедет в Москву. Без алчных дядюшек и завистливых братьев. У нее здесь не будет никакой поддержки. Ни единого родственника. На нее будут смотреть косо, с подозрением, как на чужачку.

Я усмехнулся, представляя эту идеальную, с точки зрения безопасности, картину.

— И что ей останется делать в чужой стране, среди чужих людей? Ей придется прижаться ко мне. Только во мне она будет видеть свою единственную защиту и опору. Без меня она здесь никто, ее живьем сожрут. Поэтому будет предана семье — нашей семье. Ей придется стать моей тенью, полностью разделять мои мысли и поддерживать мою политику. Она будет верной соратницей и матерью моих детей.

В кабинете воцарилась тяжелая, густая тишина. Тетушка смотрела перед собой невидящим взглядом. В ее душе вековые боярские предрассудки отчаянно бились с безупречной, ледяной логикой абсолютной власти.

Она медленно кивнула, признавая мое превосходство в этой партии.