Согласиться — значит стать посмешищем. Великий интриган, любимец Грозного, будет копаться в грядках и варить суп из корешков, как баба-повариха.
Он оглянулся на Нагих, но те отвели глаза. Они не хотели на дыбу.
— Я… — выдавил он, и голос его сорвался. — Я исполню. Ради блага народного. Проверю твою… траву.
— Вот и славно! — я хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине прозвучал как пощечина. — Жду Богдан Яковлевич. Смотри, не перепутай вершки с корешками, а то и впрямь животом намаешься.
В зале кто-то прыснул. Потом еще кто-то. И через мгновение Дума уже не гудела от возмущения, а давилась смехом. Смеялись над важным Бельским, который теперь стал «главным огородником».
А смешной враг — уже не страшный враг.
Бельский развернулся и поклонившись сел на свое место, злой и красный, а следом и Нагие.
— Ну что, бояре, — сказал я спокойно, когда дверь за ними захлопнулась. — Потехе час, а делу время. Вроде ни каких более вопросов нет.
Бояре расходились. Гул голосов затихал в коридорах, сменяясь шарканьем сапог и стуком посохов.
Я проводил взглядом уходящих последними Нагих. Григорий и Михаил шли плечом к плечу, и, уже в дверях, Григорий обернулся. Наши взгляды скрестились.
В его глазах не было ни страха, ни смирения. Там была черная, лютая ненависть и обещание скорой расправы.
«Это была лишь словесная перепалка, — отчетливо понял я. — Настоящие ножи точатся в темноте».
Я выдохнул и тут на пороге возник мой сторож Игнат. Вид у него был озадаченный и немного испуганный.
— Княже… — начал он неуверенно.
— Что еще? — я с стуком поставил кубок на стол.
— Там… монах, княже. Говорит, дело неотложное.
Я нахмурился. Монах?
— Зови.
В палату бочком протиснулся невысокий, инок в черной рясе. Он низко поклонился, не смея поднять глаз.
— Говори, — бросил я.
— Андрей Владимирович, — тихим голосом произнес инок. — Весточку тебе принес. Радостную.
Он выпрямился и посмотрел на меня.
— Инокиня Марфа, в миру Мария Владимировна Старицкая, тетушка твоя… Прибыла в Москву.
Я вскочил с лавки.
— Вот же ж… Весть радостная, — буркнул я, не зная как реагировать.
Глава 8
Я вскочил с лавки. Тетка Мария!
Последняя из рода Старицких, кроме меня. Женщина, в которой кипела такая лютая, черная ненависть к Годуновым и Романовым, что ее хватило бы, чтобы выжечь Москву дотла. И вот она здесь. В Москве.
Тетка была силой. Огромной силой. Но характером была как стихия, которую невозможно контролировать.
— Прибыла-таки… — выдохнул я, сбрасывая оцепенение. — Коня! Мы едем в Вознесенский!
Я быстрым шагом направился к выходу, на ходу поправляя сбившийся пояс. Перед Грановитой палатой было людно и душно. Дьяки, подьячие, просители — все они шарахнулись в стороны, видя мое лицо. Но группа людей у окна не отступила. Наоборот, они подались вперед, завидев меня.