Едва успел плеснуть себе кваса, как в приоткрытую дубовую створку заглянул Викша и доложил тихо:
— Там Бутурлин с Елисеем у дверей топчутся. Милости просят пред очи предстать, сказывают — с нужными вестями пожаловали.
Коротко кивнув, я прошел в свой кабинет. Тяжелая дубовая створка скрипнула, впуская ожидающих, и тут же плотно закрылась, отсекая лишние уши.
— Сказывайте, — опустился я в кресло.
— Печатный двор на Никольской крепок. Заправляет там нынче Иван Невежин, сын Андроника. Работают в полную силу.
Елисей перехватил слово:
— И здесь, в самом Кремле, штанба стоит. Анисим Радишевский верховодит. Мужик тертый. Днем пушки льет на государевом дворе, а по ночам литеры режет. Бумагу берут дорогую, заморскую. Только вот беда, княже…
Елисей хмыкнул, нервно почесав подбородок, и добавил:
— Чернецы там аки псы цепные бдят. Льют сплошь Евангелия да апостолы.
— Славно, — кивнул я.
Взгляд скользнул по стопкам неразобранных челобитных.
— Какое число нынче, Василий?
Бутурлин моргнул удивленно от внезапной смены темы.
— Июля девятый день на исходе, государь.
Тянуть дальше — значит, отдать инициативу врагу.
Резко поднявшись, я сгреб со спинки стула кафтан.
— За мной.
Выход в коридоры обдал духотой, я быстрым шагом направился на улицу. За мной едва поспешали Елисей с Бутурлиным и Олег со сторожами.
Мимо, громыхая подкованными сапогами и бряцая бердышами, протопал десяток стрельцов. Жизнь кипела.
Распахнув тяжелую, обитую железом дверь Посольского приказа, я шагнул через порог. В палате стоял сизый дым от плавящегося воска. За длинными дубовыми столами скрипели перьями писари, щелкали костяшки счетов, шуршал пергамент. Афанасий Власьев, красный и взопревший, разбирал кипу грамот.
Увидев меня, глава приказа вздрогнул.
«Как бы его кандрат не хватил, вон уже как на меня нервно реагирует», — пронеслось в голове.
Гусиное перо выскользнуло из пухлых пальцев Афанасия, оставив жирную чернильную кляксу на белоснежном листе.
Голос ударил наотмашь, мгновенно заморозив работу во всей палате. Подьячие замерли над счетами, боясь лишний раз вздохнуть.
— На завтра созывай Большую Боярскую Думу. Всех. От князей до последних думных дворян.
Власьев судорожно сглотнул, округлив глаза. Двойной подбородок чиновника мелко затрясся.
— Случилось чего, светлый князь?
— Время вышло, — припечатал жестко, глядя прямо в перепуганное лицо дьяка. — Пора день Земского собора ставить, срок подходит!
Глава 22
Утро обрушилось на Москву безжалостной жарой. Омовение ледяной водой лишь ненадолго облегчило состояние. Предстоял долгий день.