Родичи переглянулись.
— Выпотрошить их надобно, — я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове уже выстраивался план. — Слушай мою волю. За сегодняшний день должны вызнать все об Английском подворье. Сколько у них ночной стражи? Какие замки на амбарах висят? Где собаки привязаны? Где спят? И сколько у них там товара и какого. И толмача того рыжего взять можете, только тихо и все у него вызнать. А потом в землю закопать. Ишь чего тварь по слову их Москву палить удумал.
Я подался вперед.
— Завтра ночью мы нанесем им визит. Мы вынесем их склады подчистую. Всё сукно, всё серебро, все запасы. Тихо. В портках одних останутся. Мы ж тоже штуковать умеем.
Лицо деда расплылось в широкой, хищной улыбке. Он оценил масштаб.
— Это ж татьба неслыханная… — восхищенно выдохнул Поздей.
Глава 17
Вернувшись в покои, я рухнул на кровать, даже не позволив служке стянуть с меня сапоги. Сил на раздевание не осталось. До рассвета оставалась пара часов, и я провалился в тяжелый, глухой сон.
Пробуждение было жестким. Меня вырвал из небытия тягучий, раскатистый звон благовеста. Солнце уже безжалостно било сквозь окно.
Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, но голова работала ясно.
Никто в здравом уме не должен даже помыслить, что я к этому причастен.
Умывшись ледяной водой и наскоро переодевшись в свежий кафтан, я направился в Успенский собор.
На службе я истово крестился, отбивал положенные поклоны. Патриарх Иов монотонно читал молитвы.
Едва мы вышли из собора на залитую солнцем Соборную площадь, я начал представление.
Кремль должен был вздрогнуть, а все шептаться, что я сегодня особенно деятелен.
— Афанасий Иванович! — громко, так, чтобы все услышали, окликнул я Власьева, который степенно спускался по ступеням.
Дьяк торопливо засеменил ко мне. Вокруг нас тут же начала собираться толпа челобитчиков, подьячих и скучающих бояр.
— Что с описью казны Шуйских? — я намеренно чеканил слова. — Долго еще в бумагах ковыряться будете? Земский собор на носу, мне нужно знать точную цифру до последней полушки! Вынь да положь к вечеру!
Власьев, не привыкший к такому обращению от меня, густо покраснел и начал сбивчиво оправдываться. Я слушал его вполуха, краем глаза отмечая, как внимательно за нами наблюдают.
— Не оправдывайся. Делай, — отрезал я и тут же развернулся к стоящему поодаль стрелецкому голове. — Ты! Почему караулы у Троицких ворот сонные как мухи? Я ночью проверял — спят на ходу!
Голова побледнел и схватился за шапку.
— Добавить людей на стены! — гремел я, шагая через площадь, заставляя свиту семенить следом. — Чтоб мышь не проскочила! На посаде тати ночью немецкий двор чуть не спалили, а у вас тишь да гладь!