— Человек то был… рыжий такой, с бельмом на левом глазу. Он нам серебро в кабаке на Варварке отсыпал!

— Кто таков? Чьих будет?

— Так он завсегда на Аглицком подворье трется! Толмачом у них, аглицким немцам прислуживает! Навроде у них!

Я отступил на шаг. Ну вот и все, так и думал.

— Жить будете. В Сибири, — бросил я и направился к двери.

Выйдя в коридор, я услышал приглушенные ругательства. Причем ругались не по-нашему. Отборная брань, щедро сдобренная гортанными звуками, доносилась из соседней клети.

Я недоуменно уставился на Олега.

— Это еще кто? Мы что, иноземцев похватали?

Дядюшка виновато почесал затылок, сдвинув шапку.

— Да понимаешь, Андреюшка… Это голландец твой. Питерсон который.

— Вы зачем Яна в темницу приволокли⁈ — я почувствовал, как дернулся глаз.

— Так ведь! — начал оправдываться Волынский. — Стрельцы то начали татей крутить, а этот выскочил, орет дурниной, кидается на всех подряд, руками машет! Вот и не разобрали в темноте, кто там буянит, ну и до кучи в телегу кинули, чтоб под ногами не путался. А тут уж…

— Открывай.

Засов лязгнул. В темной, сырой клети на охапке гнилой соломы сидел Ян Питерсон. Лицо в саже, рубаха порвана на плече, глаза безумные. Он находился в состоянии глубокого, непроглядного шока.

Увидев меня, Ян вжался в стену.

Я медленно опустился перед ним на корточки.

— Тише, Ян. Тише, друг мой, — я повернулся и указал на флягу на поясе Волынского, который тут же мне ее протянул, и я ее передал Яну. — Пей. Всё закончилось.

Голландец трясущимися руками вцепился во флягу, жадно глотая воду.

— Мой товар… Мое серебро… — прохрипел он, едва переводя дух.

— Товар цел. Серебро цело. Подворье отстояли, — я положил руку ему на плечо, сжав крепко и ободряюще. — Ты гость и мой друг Ян. А кто покушается на моих — тот покушается на меня.

Питерсон поднял на меня взгляд. Ужас в его глазах медленно сменялся осознанием.

— Я прикажу отвезти тебя обратно, — мягко, но безапелляционно сказал я. — Отмоешься, выспишься. А завтра придешь и мы поговорим.

Мы вернулись в палаты, я приказал позвать и дядю Поздея вместе с дедом. И когда все собрались я рассказал о произошедшем.

— Англичане, значит, — прервал тишину Поздей, останавливаясь у окна. — Ну, дозволь, Андреюшка, я сотню стрельцов возьму. Разнесем их подворье по бревнышку. Крови пустим, чтоб знали, как на московской земле такое творить.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, дядюшка. Если мы ответим тем же, поднимется вой. Начнут кричать про диких московитов. Опять же торговля встанет. Мало ли как смогут напакостить. Мы по-другому сделаем.