Приходили бояре из моего «регентского совета». Власьев принес роспись по прибывающим делегатам Собора — кого, где селить, чем кормить. Хованский отчитался об усилении патрулей на улицах.
Это была нудная, тягучая, бесконечная работа по удержанию власти, которая норовила утечь сквозь пальцы.
Ночь принесла тяжелый, чуткий сон без сновидений. Я провалился в него, как в холодную воду, и вынырнул еще до рассвета.
Меня разбудил не крик петухов. Меня разбудил звук.
Тук… Тук… Тук…
Глухой, мерный, деревянный стук, доносившийся издалека, со стороны Красной площади.
Я сел на лавке, вслушиваясь.
Тук… Тук… Тук…
Это стучали молоты.
Я встал и подошел к окну. Серое, стылое утро едва брезжило над зубцами кремлевской стены. Там, на Лобном месте, едва различимые в утренней мгле, копошились люди. Они сколачивали виселицу. Высокую. Чтобы видно было издалека.
Сегодняшний день настал. Утро казни Петра. Это было не просто наказание вора. Это был мой ответ всем. Ответ тем, кто шепчется, что Дмитрий жив. Ответ тем, кто сомневается в моей решимости. Ответ тем, кто считает меня «временщиком».
Спустя пару мгновений появился слуга, но я отмахнулся от него.
Я не стал надевать парадный боярский кафтан. Я молча затянул ремни на походном доспехе — том самом, в котором вернулся с победой. Пусть видят не боярина-интригана, а воеводу. Судью.
Дядя Олег уже ждал меня за дверью, мрачный и собранный.
— Пора, княже, — глухо сказал он.
Я кивнул.
— Пора.
Глава 3
В полумраке перехода маячил сонный слуга — вихрастый парень в мятом зипуне, который при виде нас вжался в стену, сгибаясь в поклоне.
Я притормозил, глядя на него. В голове, занятой мыслями о плахе и толпе, вдруг всплыла одна деталь. Важная.
— Эй, ты! — окликнул я парня.
Тот вздрогнул и вытаращил глаза.
— Беги в тюремный приказ. Найди там главного. Скажешь — мой наказ: вора Петрушку сейчас же отмыть.
Слуга открыл рот, но звука не издал.
— Ты меня слышал? — рявкнул я. — Воды не жалеть. Отмыть дочиста, чтобы ни грязи, ни крови, ни вшей. И одежду сменить. Рубаху ему дайте чистую, белую. Порты новые. И накормить. Каши с маслом, да побольше.
Дядя Олег, шедший чуть впереди, остановился и медленно обернулся. Его густые брови поползли на лоб.
— Чтоб стоял на ногах твердо и от голода ветром его не качало, — закончил я. — Бегом!
Парень, спотыкаясь и путаясь в ногах, сорвался с места и исчез за поворотом.
— Чудишь ты, Андрей, — проворчал Олег, когда мы двинулись дальше. Голос его гулко отражался от сводов. — На кой ляд пса этого ублажать перед смертью? Каша с маслом…
Я усмехнулся, на ходу поправляя перевязь с саблей.