— А теперь уж садитесь, гости дорогие. Туда, куда хочется, ибо без мест. Но свар не затевать. — И я кивнул на сотню стрельцов, что стояли поодаль.
Народ ломанулся к лавкам, распихивая друг друга руками. Стрельцам пару раз пришлось вмешаться, тумаками охлаждая пыл особо наглых и глупых. Когда народ наконец-то расселся, я поднял свой кубок.
— За Русь! За правду! Пейте, люди добрые, и веселитесь!
Пир закончился глубоко за полночь. А я наконец смог добраться до кровати.
Усталость навалилась на плечи, едва я переступил порог. Служка бросился мне помогать раздеться, но я только отмахнулся, кивнув на таз с водой.
Стащил кафтан, бросив его на лавку, и с наслаждением погрузил лицо в таз с ледяной водой, который уже держал слуга.
Потом выпрямился и вытер лицо полотенцем, которое мне подал слуга. Впервые за долгое время возникло чувство, что можно просто лечь и отдыхать. Все схвачено, все получится. Надо только пережить собор.
Я прогнал слугу и с удовольствием растянулся на кровати. Веки начали тяжелеть, и я готов был окунутся в омут сна.
Но тут тяжелая дубовая дверь спальни грохнула о стену без всякого стука. Не успев понять, что происходит, я запустил руку под подушку, уже вытаскивая пистоль.
Глава 16
Я смахнул одеяло и перекатился, уходя от возможного удара. Щелкнул взводимый курок.
Палец уже лег на спуск, когда грянул зычный, до боли знакомый бас:
— Андрей! Беда!
Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. В проеме двери маячила фигура Олега. Он был уже в броне, тяжело дышал, а на скуле чернело пятно копоти. За его плечом нервно топтался Волынский. В воздухе отчетливо потянуло гарью.
— Какого черта, Олег? — я медленно выдохнул, опуская ствол, но не убирая оружие. — Ночь на дворе!
Он замялся и глянул назад на Волынского.
— Чего там за беда такая? Что ты ночью ко мне вломился! До утра не терпит что ли?
— Голландцев наших сжечь удумали! — прохрипел дядюшка, шагнув в покои.
Сон слетел мгновенно.
Я замер пытаясь переварить сказанное. Но слова с трудом доходили до еще полусонного меня.
Десять секунд мне потребовалось, что вникнуть и сон начал отступать.
— Ян Питерсон жив? — вопросы вылетели из меня.
— Живы твои немцы, — Олег вытер лоб рукавом. — И Ян твой, и подручные его. Обошлось, Андреюшка. Сгорел лишь угол забора да пара сараев пустых. Двери в подворье, бревном подперли.
— Рассказывай давай, что мне из тебя все тянуть? — зевнул я.
— То ли шестеро, то ли восемь их было то, — подал голос Волынский. — В темноте-то поди разбери. Но двоих живьем взяли. Остальные разбежались.
Я поднялся, отбросил пистоль на кровать и подошел к медному тазу. Зачерпнул пригоршню воды и щедро плеснул в лицо. Смывая остатки сна.