До самого вечера мы кружили по Китай-городу. Я разговаривал с кузнецами в железном ряду, щупал ткани, слушал жалобы на произвол целовальников.

Солнце перевалило далеко за полдень. Жара спала, уступив место вечерней прохладе. Торг понемногу начал сворачиваться. Купцы запирали рундуки, натягивали рогожи на телеги. Над Москвой поплыл долгий, умиротворяющий звон колоколов.

— Пора, княже, — негромко напомнил Олег, напряженно оглядывая пустеющие ряды. Ему эта прогулка стоила изрядно сожженных нервов.

— Пора, — согласился я, чувствуя приятную усталость в ногах.

Мы вернулись к лошадям. Запрыгнув в седло, я в последний раз окинул взглядом площадь.

Едва мы въехали во внутренний двор перед Грановитой палатой, в нос ударил густой, одуряющий запах жареного мяса, дыма и хлеба. Афанасий Власьев постарался на славу. Прямо под открытым небом были выставлены длинные дубовые столы. Слуги суетливо таскали тяжелые братины с квасом и пивом, расставляли блюда.

Через час начали запускать народ. Перед нами были сотни мужиков в кафтанах, с обветренными лицами и мозолистыми руками. Выборные люди со всей Руси.

На галереях в тени жались родовитые бояре. Я видел их кислые мины и бледные лица. Воротынский и Одоевский переглядывались, явно не понимая, зачем я общаюсь с этой чернью.

Я вышел к ним. Гомон толпы мгновенно стих, только где-то вдалеке заржал конь.

— Люди русские! — Мой голос разлетелся по двору. — Благодарю, что приехали. Нынче время смутное, и каждый из вас оставил дом и дела, чтобы решить судьбу земли нашей.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом толпу.

— Вы здесь не просто гости. Без городов нет казны и нет войска, без вашего слова нет правды.

По рядам прошел одобрительный гул. Мужики переглядывались, расправляя плечи. Им никто никогда не говорил таких слов.

— Но скажу и я вам правду, — подался я вперед, опираясь руками о стол, и голос мой стал жестким, как удар клинка. — Много у нас врагов, много и тех, кто готов продать и веру, и предков, лишь бы сладко есть и мягко спать.

Народ замер.

— Слушайте мое слово. Выбор царя дело святое, богоугодное. Многие захотят нынче выше забраться.

Я чеканил каждое слово.

— Если к кому-то из вас подойдут с золотом, и он не возьмет его, дабы свой голос продать, а донесет моим людям, я озолочу. Вдвое дам против того, что сулили. Ибо выбор тут только ваш. Он не должен быть продан ни за серебро, ни за сладкие слова.

Посадские и земцы взревели. Это был даже не гул, а натуральная волна поддержки. Они пришли в восторг от такой прямоты и уважения, которое я проявил.