Те, почуяв, что их не собираются пороть, суетливо закивали.

— Вниз суй, под ось, — командовал я, указывая Олегу место для рычага. — Так, теперь опору… вон тот камень подложи.

Я встал рядом.

— А ну, православные, навалились! — гаркнул я, упираясь рукой в холодную, мокрую древесину жерди вместе с Олегом. — И-и-и… раз!

Дерево натужно скрипнуло. Жердь выгнулась. Задняя часть телеги медленно, со стоном начала выходить из плена. Колесо, чавкнув, показалось над поверхностью.

— Ходу! Но-о-о! — заорал возница, дернув лошадь под уздцы.

Телега качнулась, перевалила через край ямы и выкатилась на сухой участок.

Народ замер в каком-то ступоре. Они смотрели то на очистившуюся от грязи телегу, то на мои руки, испачканные в щепе и пыли, то на волшебную дубину.

Я вытер ладони о поданный Олегом платок и легко запрыгнул в седло.

— На Бога надейтесь, православные, — бросил я громко, забираясь в седло, — а сами не плошайте.

Дав шенкеля коню, я поскакал дальше и кожей почувствовал, как за моей спиной рождается легенда. О князе, который грязи не боится и бесов бревном гоняет.

Вскоре узкие улочки выплюнули нас на торг.

Он встретил криками и запахом свежепеченого хлеба, сыромятной кожи, дегтя, пряностей, конского пота и рыбы. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Сотни деревянных лавок, навесов и просто расстеленных на земле рогож тянулись бесконечными рядами. Тут были и суровский, и охотный, железный, хлебный…

— Спешимся, — скомандовал я, спрыгивая с Черныша и передавая поводья одному из сторожей.

Олег недовольно крякнул, сдвинув шапку на затылок.

— Опасно, Андреюшка. В такой толпе ножом пырнуть — дело одного вздоха.

— Держитесь рядом, но людей не пугайте, — отрезал я, шагнув в гудящую людскую реку.

Мы пошли сквозь ряды.

Вот хлебный. Горы муки, кули с зерном. Я остановился у дородного, бородатого купца, который смерил меня настороженным взглядом. Охрана за спиной деликатно, но жестко оттеснила зевак.

— Почем рожь нынче? — спросил я, зачерпнув горсть зерна из открытого мешка. Оно было сухим, крепким.

Купец наконец отмер и торопливо стянул шапку.

— Два алтына за четверть, светлый князь… Дорого берем, из Рязани обозы идут. Лихие люди шалят. — Голос его дрожал, будто мужик ожидал моего гнева.

Я ссыпал зерно обратно. Два алтына. Цены кусались.

— Вези больше, не бойся. Почистим дороги от люда разбойного, — негромко, но так, чтобы слышали соседи-торговцы, произнес я. Бросил на прилавок серебряную чешуйку. — А зерно хорошее.

Мы двинулись дальше. Народ расступался, кланялся, шептался вслед. Я смотрел на их суровые, измученные, но серьезные лица.