— Мнишеки — это наша головная боль. Как они себя вели, пока меня не было? — уставился я на Прокопа.
Он мрачно усмехнулся.
— Тихо, княже. Как мыши под веником. Боятся. Пан воевода все о пощаде лепечет. Просится домой, клянется, что и думать забудет про Москву.
— А дочка его?
Лицо Прокопа тут же стало жестким.
— А вот дочка его… Марина… эта — змея. Молчит, смотрит волком, но не сломлена. Ждет. — Он понизил голос. — Поляки, что в Кремле остались, пытались к ней весточку передать, да мы поймали одного. Так что глаз да глаз за ними нужен.
Я кивнул. Ожидаемо. Эта пани еще доставит мне хлопот.
Тут в разговор вмешался дед Прохор. Он не смотрел на меня, а буравил взглядом столешницу, но я знал — его слова обращены ко мне.
— К Василию Шуйскому по утру пришли, — прохрипел он. — А он и мертв.
Он поднял на меня свои старые, внимательные глаза.
Я медленно кивнул, встречая его взгляд.
— Помер пес, да и черт с ним, — ответил я так же тихо. — Собаке собачья смерть. А что болтают… — я махнул рукой, — … так поболтают и перестанут. Мало ли о чем им еще болтать.
Тема была закрыта. Дядя Олег, стоявший у окна, лишь хмыкнул, не оборачиваясь.
Я посмотрел на деда.
— А Иезуиты? — спросил я. — Чернецы эти. Удалось из них что новое вытрясти? Что-нибудь, кроме тех имен, что Мнишек сдал?
На лице деда, до этого усталом и хмуром, впервые за вечер появилась странная усмешка. Смесь удивления и какой-то мрачной иронии.
— Удалось, Андрюша, — медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. — Удалось. И ой много они наболтали…
Я подался вперед. Дядя Олег и Поздей с Прокопом, тоже напряглись.
— … Некоторые даже болтали, — дед понизил голос и инстинктивно покосился на закрытую дверь, — что царь наш… Дмитрий… не настоящий.
Глава 2
Дедовы слова повисли в густом воздухе кабинета. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.
Дядя Олег, мгновение назад готовый к любому делу, застыл, будто ему в спину ткнули ножом. Дядя Поздей мрачно насупился, его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Один Прокоп, недвижно стоявший у стены, казалось, и ухом не повел. Его лицо не выражало ничего.
Первым тишину нарушил дядя Поздей. Он шумно сглотнул, и звук этот в тишине прозвучал оглушительно.
— Не… неужто правда? — прохрипел он, глядя не на деда, а куда-то в стол.
Все взгляды — тяжелый Олега, неподвижный Прокопа, удивленный деда — тут же впились в него. Он осмелился произнести это вслух.
Я поднял руку, пресекая готовый разразиться спор.
— Может, и врут, — сказал я ровно, хотя сердце стучало о ребра, как таран. — У Дмитрия мы уже не спросим, — я обвел их тяжелым взглядом. — Но мать его признала. Перед всей землей православной.