В кабинете сразу стало будто бы свободнее. Появилась надежда.

«Хорошо», — подумал я, переводя дух. «Главная проблема — с казной — решается. По крайней мере, есть надежда. Теперь можно заткнуть остальные дыры тем, что имеем. И…» — я потер лоб. «…нужно послать сигнал. Громкий. Наглядный».

«Они шепчутся, что Дмитрий жив? Что я узурпатор? Прекрасно. Я не могу заткнуть каждый рот в Москве. Но я могу дать им зрелище, которое заставит их замолчать. Вор Петрушка… он не просто пленник. Он — мой главный козырь. Его казнь будет не просто наказанием. Это будет урок. Урок для всей Москвы, что бывает с теми, кто крадет чужое имя! Могила Дмитрия в Архангельском соборе — это одно. А виселица для Петра на Лобном месте — это другое».

Я повернулся к Воротынскому. Взгляд мой, должно быть, стал ледяным.

— Иван Михайлович!

Старый боярин выпрямился, ожидая приказа.

— Хватит вору Петрушке небо коптить и казну нашу жрать. На Лобном месте сколотить высокую виселицу. Чтобы видно было с другого конца площади. А завтра по утру повесить при всем честном народе.

Я обвел взглядом всех присутствующих, чтобы они поняли — это не обсуждается.

— И пусть дьяки кричат во весь голос, за что его вешают. За самозванство. За воровство имени. За кровь, что он пролил. Пусть Москва видит, каков конец каждого , кто посягнет на трон и на порядок.

На суровом лице Воротынского мелькнуло одобрение. Он сурово кивнул. Этот приказ был ему по душе.

— И второе, — я повернулся к Власьеву. — Чтобы унять слухи о пустой казне. Всем стрельцам, что со мной в походе были, — по рублю на брата. Всадникам — по полтора. Семьям погибших — по пять рублей.

Власьев ахнул. Его лицо, только что порозовевшее от надежды на шуйские деньги, снова стало белым.

— Княже! Да мы ж казну… мы ее опустошим до дна! Мы не дотянем…

— Выполнять! — отрезал я. — Войско должно знать, что служба — это не только кровь проливать, а еще почет и богатство. Что о семьях погибших за веру мы позаботимся и не бросим. А казна, Афанасий Иванович, скоро пополнится.

Я посмотрел на Скопина-Шуйского.

— Михаил Васильевич. Перед отъездом. Казаков определить пока на постой в Рогожской слободе. Елисей и Василий Бутурлин за ними присмотрят, пока ты в Шую ездишь. А как вернешься — займешься ими. Сделаем из них полк.

Скопин, получивший второе ответственное поручение за утро, поклонился низко, его глаза блестели.

Я повернулся к Власьеву, который все еще стоял у стола.

— Афанасий Иванович, мы тут о деньгах да о ратях… А что Собор? Срок близится. Народ-то на Земский сбор съезжается?

Дьяк тут же подобрался, его деловитость вернулась.