Я кивнул, следя за его пальцем, ползущим по столбцам. «Значит, осталось двадцать три тысячи. Уже что-то».

— А с тем что у Головина и Шуйских забрали? — спросил я.

Власьев тяжело вздохнул.

— Серебром взяли мало, княже. У Головина да Шуйских по подворьям сыскали… Пять у Головина, восемь у Шуйских, да три прочих. Остальное — рухлядью: шубы, утварь, посуда… Это еще продавать надо. Отряд, что в Коломну к родичу Головина послан, за остальным, еще не вернулся.

Я быстро прикинул в уме. Двадцать три тысячи оставалось. Шестнадцать тысяч нашли.

— Значит, в казне сейчас… — мрачно подытожил я, и мой голос упал, — … тридцать девять тысяч рублей.

Я медленно обвел взглядом понурые лица.

— На все государство. Это не казна, это слезы.

В палате повисла гнетущая тишина. Тридцать девять тысяч — капля в море.

— Княже, — осторожно подал голос князь Одоевский, пытаясь найти выход. — А как же украшения царицы Марины? Покойный государь на них извел, по слухам, тысяч сто! Продать их — и казна полна!

Я качнул головой, отгоняя эту мысль.

— Продать? — горько усмехнулся я. — А кто купит? Сейчас? За такие деньги? Ляхи? Им не до того. Купцы наши? У них столько нет. Нет, это долгие деньги. А мне нужны быстрые.

Я повернулся к Елисею.

— Елисей! Всю рухлядь, что у изменников взяли, — шубы, посуду, — все на торг. Пусть Савка Кожица этим займется, все равно без дела тут сидит. Пусть продает. Хоть какие-то деньги, а ты приглядишь.

Елисей кивнул. Все снова понурили головы. Этого было явно недостаточно, чтобы решить проблему. Мы уперлись в стену.

И в этот момент тишину нарушил спокойный, ровный голос Михаила Скопина-Шуйского.

— Андрей Володимирович, — он выступил вперед, и все взгляды, удивленные и настороженные, устремились на него. Он был бледен, но держался твердо. — Коли речь зашла о деньгах… Я знаю, где дядья мои хранили не рухлядь, а основную казну.

Я вперился в него взглядом. Бояре подались вперед, не веря своим ушам.

— Не в Москве, — продолжил Скопин, глядя мне прямо в глаза. — В Шуе. В вотчинных землях. В погребе. Еще со времен деда моего, там хранят. Наверняка там все.

До этого мрачный я не смог сдержать улыбки. Она, должно быть, выглядела злой и хищной. Я медленно подошел к Скопину, игнорируя ошарашенные лица остальных, и тяжело положил ему руку на плечо.

— Михаил Васильевич… ты только что спас нас всех, а может и землю нашу. Дядя Поздей! — повернулся я к родичу.

— Да Андрей Володимирович, — сразу он откликнулся.

— Набирай сотню жильцов Московских! — Я снова посмотрел на Скопина. — Ты, Михаил Васильевич, едете в Шую. Вытрясти все. До последней полушки! То что принадлежит им.