Я усмехнулся, но усмешка вышла злой и холодной.

— А коли и правда? — Я подался вперед, понижая голос. — Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?

— Кхм, — выдал дед.

— Так что, где теперь правда, а где ложь — и не разберешь. И нам разбираться в этом — гибель.

Я посмотрел на деда Прохора.

— Кто еще слышал это?

— Только палач, — глухо ответил дед. — Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, — он хмыкнул…

— Хорошо, — кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.

— Значит, так. — Я начал чеканить каждое слово. — То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.

Я видел, как они кивают. Понимают.

— Наша правда — другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский — изменник и клятвопреступник. — Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова — «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.

Я ткнул пальцем в сторону.

— Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.

— Верно говоришь, — пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. — Смутьяны.

— Точно, — кивнул Поздей.

— Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… — Я посмотрел на деда. — Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. — Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.

Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.

— Это не всё, Андрюша, — глухо проговорил он, прерывая молчание.

У меня поднялась бровь вопросительно.

— Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.

«Вот оно как» — промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.

— И не одни ляхи, — продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. — Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, — он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, — пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой — в Разрядном.

Я стиснул зубы.

— А на закуску, — криво усмехнулся дед, — сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.