Пропустили на территорию монастыря меня свободно, хоть и с ворчанием, монахини недовольно косились на дядю Олега и моих сторожей.

— Ждите здесь, — глухо бросил сторожам, останавливаясь у резного крыльца каменных палат.

Дальше путь преградила сгорбленная монахиня. Сложив сухие ладони лодочкой, она низко поклонилась, не смея поднять глаз.

— Не обессудь, светлый княже, — прошамкала старуха, загораживая проход к жилым кельям. — В личные покои мирским ходу нет. Строгий устав не велит. Пожалуйте покамест в светлицу, а мы мигом матушку Марфу о твоем прибытии упредим.

Коротко кивнув, я шагнул следом за семенящей монахиней по гулким, пахнущим сыростью и воском переходам.

Светлица встретила полумраком плотно прикрытых ставней. Однако монастырским аскетизмом здесь и не пахло. Широкие дубовые лавки устилали богатые персидские ковры, а на столе тускло поблескивала тяжелая серебряная утварь — зримый след властного присутствия царственной родственницы.

Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, впуская Марию Владимировну. Облаченная в глухой черный клобук, она не шла — выступала, одним своим появлением превращая обычную приемную в подобие тронного зала.

Обосновавшись в глубоком кресле, тетка не стала размениваться на пустые приветствия. Лишь цепкие зеленые глаза хищно блеснули, впиваясь в мое лицо.

Опустившись на лавку напротив, я начал без долгих предисловий:

— У меня к тебе дело, тетушка.

Она чуть склонила голову, всем своим видом показывая готовность слушать.

— С Мнишеками надобно кончать. Оставлять их в покое нельзя. И прошу тебя… — Выдержав короткую паузу, отчеканил: — Проводить как можно больше времени с Мариной Юрьевной.

Брови тетки поползли вверх.

— Утешай, как старшая. Задавай вопросы о женском здравии. Стань ей «доброй матушкой», которая печется о молодой вдове, — продолжил ровно, игнорируя нарастающее напряжение в келье.

Мария Владимировна взвилась с кресла, словно подброшенная. Черные одежды взметнулись, лицо исказила гримаса неподдельной ярости.

— Ты в своем уме, племянник⁈ — зашипела она, нависая над столом. — Я — Старицкая! Кровь Рюриковичей! А ты меня в няньки да приживалки к этой ляшке определяешь⁈ Прислуживать соплячке⁈

— Остынь, — оборвал жестко, тетка осеклась от неожиданности.

Указав ей на кресло, дождался, пока она, тяжело дыша, опустится обратно.

— А теперь слушай, зачем это надобно.

Подавшись вперед, выложил перед ней всю задумку. Рассказал про перехваченное письмо послу польскому. Про фальшивый ответ Бучинского, в котором полячке велели сидеть тихо и ждать помощи. Про допрос прачек, подтвердивших, что девица не носит под сердцем наследника. И, наконец, про окровавленные простыни, которые Елисей должен подготовить.