В Думе повисла мертвая тишина. Бояре смотрели на меня с испугом и подозрением. Если я промолчу — это признание. Если начну оправдываться — тоже признание.

Я смотрел на Бельского и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

«Ну, спасибо тебе, Богдан Яковлевич, — подумал я. — Ты сам сунул голову в петлю».

Я медленно, очень медленно встал. Улыбка на моем лице стала шире, но от нее у дьяка Власьева, сидевшего рядом, затряслись руки.

— Богдан Яковлевич, — произнес я ласково, словно обращался к неразумному дитяти. — Ты, видать, от старости запамятовал, какую должность при государевом дворе занимаешь?

Бельский нахмурился, не ожидая такого захода.

— Я — боярин и оружничий, — буркнул он.

— И глава Аптекарского приказа, — напомнил я громко, на всю палату. — Разве не так?

— Так, — настороженно ответил он.

— А скажи мне. Кто на Москве ведает всеми зельями, травами и снадобьями? Кто обязан следить, чтобы в государевых и боярских хоромах отрава не появилась? Чьи люди лекарства и еду в темницы носят, дабы узники до суда дожили?

В палате разлилась еще большая тишина

— Не твои ли это люди, Богдан Яковлевич? Не твой ли приказ?

В зале повисла мертвая тишина. Бояре, только что кивавшие Бельскому, теперь замерли, соображая, куда ветер дует.

— Если князя Шуйского, как ты утверждаешь, отравили, — мой голос стал жестким, как удар хлыста, — то это значит одно из двух. Либо ты, как глава приказа, службу свою развалил, мышей не ловишь и у тебя под носом яды гуляют свободно. Либо…

Я сделал паузу, давая каждому в зале додумать мысль.

— … Либо ты сам это зелье и приготовил. Чтобы концы в воду спрятать. Уж не ты ли с Василием Ивановичем в сговоре был?

Лицо Бельского пошло пятнами. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на льду. Он хотел обвинить меня, а оказался обвиняемым в некомпетентности или измене.

— Ложь! — взвизгнул Григорий Нагой, выскакивая вперед и заслоняя собой растерявшегося Бельского. — Не смей! Всем ведомо, кому смерть Шуйского выгодна! Тебе она выгодна! Ты трон расчищаешь!

— Мне? — я перевел взгляд на Нагого, и в моих глазах было столько холодного презрения, что он осекся. — Мне Василий Иванович живой нужен был. Чтобы на Лобном месте перед всем народом покаялся в том, как на Государя руку поднял.

Я шагнул к Нагому, заставляя того попятиться.

— А вот вам, Нагим, он был опасен. Уж не он ли ведал, как вы за спиной Царя интриги плели? Не он ли знал, чего стоят ваши клятвы верности? Вы ведь при живом Государе только о своей мошне пеклись, а теперь, когда его нет, смеете память его марать своими подозрениями?