Упоминание имени Старицкого подействовало. Оконце захлопнулось, за воротами послышалась какая-то возня, испуганные женские голоса, звон ключей.

Наконец, тяжелый засов лязгнул, и одна створка ворот медленно, неохотно поползла внутрь.

Мы въехали во двор Вознесенского монастыря.

Здесь царила совсем иная атмосфера, нежели на шумной Соборной площади. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы старых лип, да далеким, еле слышным пением хора. Пахло нагретым на солнце камнем, воском и сырой землей. Черные фигурки монахинь, завидев всадников, испуганно шарахались в стороны, пряча лица и крестясь, словно увидели чертей.

Навстречу нам, путаясь в длинных одеждах, уже спешила игуменья — дородная, властная с виду женщина, лицо которой сейчас выражало крайнюю степень смятения. За ней семенили две келейницы.

— Князь-батюшка… Андрей Владимирович… — запричитала она еще на ходу, кланяясь так низко, что казалось, сейчас носом землю пахать начнет. — Не ждали, не гадали… Прости Христа ради, что не встретили как подобает… Затворяемся мы от мира…

Я спешился, передав поводья дяди.

— Полно, матушка, — оборвал я ее лебезятню. — Не на богомолье приехал. Веди к инокине Марфе.

При упоминании этого имени лицо игуменьи дернулось, словно от зубной боли. Она испуганно оглянулась на каменные палаты, где обычно жили царские вдовы.

— Ох, ведем, князь, ведем… — зашептала она, семеня рядом. — Радость-то какая… Матушка Марфа в кельях расположилась… Как и положено по чину ее… Только…

Она замялась, косясь на меня.

— Что «только»? — спросил я, не сбавляя шага.

— Строга матушка Марфа, ох строга, — пожаловалась игуменья шепотом, словно боялась, что стены услышат. — Все порядки наши перевернула. Служки от нее уже плачут, певчие дрожат… Сказывает: «Распустились вы тут, не обитель, а проходной двор». Но мы терпим, чай, кровь царская…

Я не ответил, лишь усмехнулся про себя. Я знал, что так и будет. Мария Владимировна Старицкая не умела быть гостьей или смиренной монахиней. Она везде была хозяйкой. И тюрьму, и дворец, и монастырь она перекраивала под себя. Видно было, что настоящая власть в обители теперь принадлежит не игуменье с посохом, а моей тетке.

Игуменья, видя, что я молчу, осмелела и жалобно добавила:

— А давеча, князь, беда случилась. Сцепилась матушка Марфа с другой инокиней Марфой… С Нагой. Едва разняли! Крику было… Стены тряслись! Теперь вот сидят по разным углам, как две медведицы в одной берлоге, а мы ходим — дышать боимся…

Я покачал головой. Две «царицы» в одной обители — это было забавно, но только для меня.