Мария чуть расслабилась, потянулась к кубку с водой, но тут ее взгляд упал на стену, за которой угадывались другие строения монастыря, и лицо ее снова исказилось злобой.

— А еще, племянник, разберись ты с этой змеей, Нагой! — вдруг выпалила она, и кубок звякнул о стол. — Житья от нее нет!

— С Марфой? — уточнил я.

— Она заняла палаты царицы Ирины Годуновой! Лучшие в монастыре! Я приехала, думала там расположиться, по чести и по праву, а там эта кликуша со своими приживалками сидит! — Мария зло сплюнула, и ее затрясло от возмущения.

— Мы с ней давеча сцепились прямо в сенях. Я ей говорю: «Знай свое место, жена седьмая, незаконная!». А она мне в лицо смеется, «матерью государевой» себя кличет! Глаза бы ей выцарапала! Игуменья нас едва растащила, теперь ходит, трясется, не знает, кому кланяться.

Я едва сдержал улыбку.

— Уйми ее, Андрей! — потребовала Мария. — Или высели и укажи ей место. Негоже Старицким вторые роли играть при Нагих!

— Уйму, тетушка, — пообещал я примирительно. — Разберемся с палатами.

— А теперь рассказывай, племянник. Про врагов наших рассказывай.

Я сел на лавку напротив, расправил кафтан.

— Василий Шуйский… преставился. Вор Петрушка на Лобном месте висит.

Мария хищно улыбнулась.

— Собаке собачья смерть, — она подалась вперед.

— Дмитрий в темнице с другим братцем. А Катерина Григорьевна… — я посмотрел ей в глаза. — Ты ведь получила мой подарок?

Глаза Марии вспыхнули торжеством. Она откинулась назад, смакуя воспоминание.

— Получила, Андреюшка. Ох, получила. — Она хрипло рассмеялась. — Когда ее, гордячку, в келью втолкнули, в ту, что у скотного двора… это был лучший день за все годы.

Она погладила подлокотник кресла.

— Я Игуменье наказ дала строгий: спуску не давать. Теперь дочь Малюты, что отца моего сгубил, полы моет да свиней кормит. Пусть гниет в той дыре, где я молодость потеряла. Я сюда, в Кремль, в почете ехала, а она там, в грязи, мне вслед смотрела.

— Вот и славно, — кивнул я. — Справедливость свершилась.

— Свершилась, — эхом отозвалась она. — А Мстиславский?

— Обобрал я его, тетушка. До нитки. И в ссылку отправлю. Но прежде он явиться к тебе явиться, в рубище.

Тетка довольно прищурилась.

— Пусть приходит. Я его… встречу. Пусть в ногах поваляется. Сладко.

Она помолчала, переводя дух, а потом лицо ее снова омрачилось.

— А вот с Ксенией Годуновой что делать будешь? Она ведь тоже там, в Подсосенском, осталась. Вместе с Шуйской.

В ее голосе прозвучала холодная ненависть.

— Я велела ее в строгости держать. Хлеб да вода. Пусть за грехи отца платит.

— Тетушка, — я наклонился вперед. — Оставь ее.