Мы подошли к богатому крыльцу каменных палат, украшенному резными столбиками.

Я остановился и повернулся к родичам.

— Дальше, мне одному, — сказал я твердо. — Негоже вам в женские кельи идти, устав нарушать. Ждите здесь.

Дед Прохор понимающе кивнул, оглаживая бороду.

— Иди, внучек. Поговори. Мы тут приглядим.

Я поднялся на крыльцо. Игуменья распахнула передо мной тяжелую, обитую железом дверь.

— Прошу, князь.

Я шагнул в полумрак сеней. От каменных стен тянуло приятной прохладой, спасающей от июльского зноя. Сердце гулко ударило в ребра.

Внутри пахло воском, ладаном и дорогим лампадным маслом. Аромат этот, густой и тяжелый, казалось, въелся в саму побелку сводов. Окна были плотно закрыты ставнями, отсекая шум внешнего мира и яркий свет, отчего в комнате стоял торжественный полумрак.

Келья, которую заняла тетушка, мало походила на приют смиренной монахини. Это были царские покои в миниатюре.

Стены были затянуты темным сукном. В красном углу, мерцая золотыми и серебряными окладами в свете неугасимой лампады, темнели лики святых — иконы явно старинные, родовые, которые Мария привезла с собой или заставила достать из монастырских сокровищниц. На полу лежал персидский ковер, гасящий шаги. На столе стояли серебряные кубки и блюда — монастырской скромностью здесь и не пахло.

Тетка сидела в кресле напоминающий трон, прямо, положив руки на подлокотники. Вся её поза выражала властность и силу. Это была не монахиня, ушедшая от мира, а матриарх рода, вернувшийся, чтобы взять свое. Волчица, которая снова почувствовала вкус власти.

Она постарела. Морщины прорезали лоб и залегли у губ глубокими скорбными складками. Но глаза… Глаза остались прежними — зелеными, пронзительными, горящими неукротимым, яростным огнем. В них не было ни капли старческой мути или монашеского смирения.

Увидев меня, она не улыбнулась. Не простерла руки для объятий. Она медленно, цепко оглядела меня с ног до головы, словно купец, проверяющий товар на наличие изъянов.

Я низко поклонился, касаясь рукой пола.

— Здравствуй, тетушка. Рад видеть тебя в добром здравии и в сердце Москвы.

Она молчала еще мгновение, буравя меня взглядом.

— В здравии… — наконец произнесла она, и голос ее прозвучал сухо и твердо, как треск сухой ветки. — Молитвами твоими, племянник. Ну, подходи ближе. Дай хоть гляну на тебя, победителя!

Я сделал несколько шагов и встал перед ней. Она протянула сухую руку, жестко взяла меня за подбородок и повернула мое лицо к свету, льющемуся из щели в ставнях.

— Заматерел, — констатировала она, отпуская меня. — Взгляд волчий стал. Это хорошо. Овцам на троне не место.