Мария встрепенулась.

— Жалеешь?

— Не жалею. Но она сломленная девка. Не делай из нее мученицу. Пусть сидит там, в глуши, тихо. Если ты ее голодом заморишь — пойдут слухи, что мы звери. А нам сейчас милосердие нужно показать. Пусть живет и молится. Главное — чтобы носа не высовывала.

Мария долго сверлила меня взглядом, но потом нехотя кивнула.

— Ладно, — нехотя бросила она, не глядя на меня. — Твоя правда. Пусть живет. Дочь Малюты мне важнее, на ней я отыграюсь сполна. А эту… пусть кормят. Но воли не давать.

— Спасибо, тетушка, — кивнул я.

Мария помолчала, разглядывая меня, и вдруг лицо ее смягчилось. В нем проступило что-то материнское, тревожное.

— Я ведь молилась за тебя, Андреюшка, — тихо произнесла она. — Денно и нощно. Как получила письмо твое, так и места себе не находила.

Она покачала головой.

— Сказывали мне, как ты за Дмитрия бился. Как на изменников бросился, живота не жалея. Рисковал страшно… — Она вздохнула. — Но, видать, на то воля Божья была. Ты полез в самое пекло, долг свой исполнил, но Господь управил по-своему. Самозванца прибрал, а тебя сохранил.

Глаза ее хищно блеснули.

— И выходит, племянник, что ты своими руками трон расчистил. Не запятнав чести изменой. Молодец. Хвалю.

Она тяжело поднялась с кресла и подошла к кованому сундуку, стоявшему в углу. Откинула крышку.

— Помнишь, ты мне серебро присылал? Семьсот рублей? — спросила она, не оборачиваясь.

— Помню, тетушка.

— Так вот, — она повернулась, держа в руках увесистый мешель. — Я их не тратила. Сберегла. И свои накопления, что с села шли, сюда же добавила. И все, что было, с собой в Москву привезла.

Она поставила мешок на стол передо мной. Звякнуло серебро.

— На дело рода пойдет. На память людскую.

Она оперлась руками о столешницу и нависла надо мной.

— Я велю каждый день на площади перед монастырем милостыню раздавать. Щедро. Нищим, калекам, юродивым. Чтобы каждый убогий в Москве знал: это князь Старицкий и тетка его кормят. Чтобы в каждом кабаке, в каждой церкви за нас молились и имя наше славили.

Она выпрямилась, и голос ее окреп.

— Москва и вся земля православная должна вспомнить, кто такие Старицкие! Забыли они нас, Андрей. А мы напомним. Добром напомним и серебром. Чтобы, когда Собор начнется, народ под окнами стоял и твое имя кричал, как заступника и кормильца.

Я смотрел на нее с восхищением. Старая школа. Она понимала, что любовь народа покупается не только победами, но и хлебом.

— Мудро, тетушка, — серьезно сказал я. — Делай. Денег не жалей. Если не хватит — я еще дам.

Мария кивнула, довольная тем, что мы поняли друг друга. Она села обратно в кресло и посмотрела на меня уже с нескрываемым любопытством.