Это были капитаны наемников — Вандеман, Кнутсен и двое вероятно заместителей Маржерета.

Вид у них был помятый и откровенно нервный. После моей выходки в Слободе и угроз они явно не спали всю ночь, гадая: позвал князь, чтобы заплатить, или чтобы вздернуть на дыбу?

Увидев меня, Вандеман сделал шаг навстречу, комкая в руках шляпу с обломанным пером.

— Светлейший князь! — начал он заискивающе, с сильным акцентом. — Мы явились, как было приказано! Мы ждем уже…

Я прошел мимо, даже не замедлив шага, словно они были пустым местом, мебелью.

— Ждать, — бросил я через плечо, не удостоив их взглядом.

— Но, князь! — в голосе Кнутсена прозвучало отчаяние. — Мы хотели обсудить условия… Люди волнуются…

Я резко остановился и медленно повернул голову.

— Я сказал — ждать, — мой голос был тихим, но от него бравые капитаны вжали головы в плечи. — Сидите здесь. Когда вы мне понадобитесь — я позову. А сейчас у меня другие дела.

Я отвернулся и вышел на крыльцо, оставив их стоять с открытыми ртами. Пусть помаринуются. Пусть поймут, что их шпаги — товар, а не власть. И что цена этому товару падает с каждым часом их ожидания.

На Соборной площади меня уже ждали.

Солнце стояло в зените, заливая золотом купола соборов. Кремль жил своей жизнью. Сновали дьяки, шагали патрули стрельцов, скрипели телеги с припасами.

Черныш, которого подвел конюх, переступал с ноги на ногу, кося глазом. Рядом, уже в седлах, застыли, как изваяния, дед Прохор и дядя Олег.

— В Вознесенский, — коротко бросил я, взлетая в седло.

Ехать было всего ничего — через площадь, к Спасским воротам, где у самой кремлевской стены притулилась знаменитая обитель — Вознесенский девичий монастырь, усыпальница московских цариц.

Мы тронулись. Люди на площади, завидев мой небольшой отряд, останавливались. Разговоры стихали. Мужики ломали шапки, кланяясь в пояс, женщины крестили нас вслед.

— Гляди, князь поехал… — Суровый он…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов.

Стены Вознесенского монастыря, высокие, беленые, отгораживали мир молитвы от мира суеты. Ворота, массивные, дубовые, были наглухо закрыты.

— Открывай! — гаркнул дядя Олег, подъехав вплотную и ударив рукоятью плети в створку.

В небольшом оконце-смотровой показалось сморщенное лицо старой монахини-привратницы. Она подслеповато щурилась на нас.

— Чего шумите, ироды? — заворчала она скрипучим голосом. — Не пущу! Обитель женская, святая! Мужикам сюда ходу нет, чай не кабак!

— Глаза протри, мать! — рявкнул Олег, горячась. — Князь Андрей Старицкий приехал! К родительнице своей, инокине Марфе! Отворяй, коли не хочешь, чтобы мы ворота разнесли!