— И что, взялись? — усмехнулся я.

— А то ж! — фыркнул Елисей. — Они теперь по всем площадям, по всем кабакам горланят. Частушки про Нагих да Шуйских такие срамные сочинили — уши вянут, а народ хохочет. А следом — грустную, про «Защитников земли Русской», ту самую, твою…

Елисей посерьезнел.

— Раньше скоморохов гоняли, а теперь их народ сам в круг зовет, за стол сажает.

Я кивнул. Елисей сделал отличный ход, а главное — сам!

— Молодец, — сказал я веско. — Хорошо. Продолжай, Елисей. И приглядывай за ними. Если кто из бояр решит скоморохов обидеть или, не дай Бог, перекупить…

— Не успеют, — хищно улыбнулся Елисей. — У нас везде глаза.

— Иди. Работы много.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. История трещала по швам, меняя русло. Я ломал этот мир через колено, и он, кряхтя, поддавался.

Оставалось только понять — не сломает ли он меня в ответ.

Следующая неделя проползла, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая меня в муку. Времени на отдых почти не оставалось — я спал урывками, по три–четыре часа, проваливаясь в черноту, чтобы с первыми петухами снова впрягаться в этот воз.

Москва менялась. Если раньше она напоминала растревоженный улей, то теперь превращалась в туго сжатую пружину.

Кремль мы вычистили. В прямом смысле. С площадей смыли кровь, убрали следы погромов, починили выбитые ворота. Стрельцы несли караулы образцово. Пьяных и шатающихся без дела я велел пороть нещадно, и это подействовало лучше любых уговоров.

Но главное происходило за стенами.

В город тянулась «земля».

Скрипели телеги, пылили по дорогам возки. Ехали выборные. Они въезжали в Москву, оглядывались с опаской, но видели порядок. А цены на хлеб хоть и кусались, но, благодаря моим угрозам торговцам, перестали скакать как бешеные.

Тетка Мария тоже не сидела сложа руки. Она развернула такую бурную деятельность, что любой современный пиарщик удавился бы от зависти.

Каждое утро ее возок выезжал из Кремля. Она посещала монастыри, стояла службы, демонстративно раздавала милостыню убогим. Играла роль «Матери Отечества» — строгой, набожной хранительницы традиций. И народ к ней тянулся.

— Старицкие-то свои, православные, — шептались бабы на торгах, когда тетка, величаво кивнув, одаривала очередного калеку серебром. — И племянник ее, князь Андрей, вишь, порядок навел.

Я сидел в Разрядном приказе, заваленный списками прибывших, когда дверь распахнулась без стука.

Афанасий, сидевший у порога, возмущенно вскинулся, но тут же прикусил язык.

В палату влетел запыленный по самые брови гонец. Я узнал его сразу — это был Микита.