Сердце пропустило удар. Если он здесь, значит…

Микита сорвал шапку и, тяжело дыша, поклонился в пояс. Лицо его, покрытое коркой дорожной грязи, сияло, как начищенный таз.

— Княже! — выдохнул он хрипло. — Добрались!

Я медленно встал из-за стола, чувствуя, как отпускает тугая струна внутри, которую я и не замечал все эти дни.

— Где они? — тихо спросил я. — Все целы?

— Все, княже! — Микита утер пот рукавом. — И груз цел. Тяжело шли, обоз велик!

Он выпрямился и радостно оскалился:

— Прокоп велел передать: к обедне будут в Москве! Сейчас коней меняют, чтоб в город въехать с честью!

— Добро, — выдохнул я. — Добро, Микита.

Я повернулся к дьяку, который смотрел на нас с непониманием.

— Афанасий Иванович. — Мой голос звенел. — Готовь людей. Встречать будем. Да не просто так, а с почетом. Пусть вся Москва видит. Как только передовые покажутся у стен — вели бить в колокола. Во все. Чтобы звон стоял как на Пасху. Или как при победе над супостатом.

Власьев кивнул.

— И патриарха извести, — добавил я. — Пусть Иов со всем Освященным собором ждет нас на Соборной площади. В полном облачении. С хоругвями.

— Сделаю, княже! — Дьяк поклонился и исчез.

Через час я уже скакал на встречу.

Город гудел. Колокольный звон, начавшийся глухим набатом где-то на окраине, катился к центру, нарастая, как прилив. Люди высыпали из домов, крестились, спрашивали друг друга: «Кого встречаем?».

— Свои! — кричали им мои стременные. — Святыни везут!

Мы встретились за земляным валом.

Дорожная пыль клубилась над трактом, скрывая хвост колонны, но передовых я узнал сразу.

Впереди ехал Прокоп. Он похудел, осунулся в пути, лицо было черным от загара и пыли, но держался он в седле прямо, гордо.

Увидев меня, осадил коня и, не дожидаясь команд, спрыгнул в дорожную пыль.

Я сделал то же самое.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись. Крепко, по-мужски, до хруста костей.

— Быстро ты, — шепнул я ему на ухо.

— Твоими молитвами, княже, — осклабился Прокоп, отстраняясь. Глаза его блестели. — Все привезли. И казну, и то, что ты велел… особо беречь.

Он махнул рукой назад.

За его спиной, охраняемый десятком бойцов, стоял не просто воз. Там на специальном помосте, укрытом парчой, лежали они.

Меч. И Святое Писание — тяжелый фолиант в окладе, тускло мерцающем золотом.

Толпа горожан притихла. Люди снимали шапки. Они видели Святыню . Символ того, что с нами Бог.

Я подошел к своему коню, но не вскочил в седло. Вместо этого бросил поводья дяде и подошел к подводе со святынями.

— Это память предков наших, — громко сказал я, положив руку на борт телеги. — Это кровь и вера, что нас берегут. Негоже перед ними в седле возвышаться.