— А народ? Посадские?

— А вот тут, князь, самое интересное. — Василий чуть улыбнулся. — Народ уверовал. Твердо уверовал, что «природный царь» воротился. Что ты — настоящий от корня Рюрикова.

Он понизил голос.

— На торгу сегодня бабы голосили: «Слава Богу, дал нам государя, что сирых и убогих не забывает!» Милостыня твоя многим глаза открыла. Но главное даже не хлеб. Главное — что ты сам в пекло лез. Им лестно, что ты воин.

— Спасибо, Василий. А как отец твой поживает? Иван Михайлович?

Лицо Бутурлина мгновенно изменилось.

— Спаси Христос, спасибо, что помнишь, княже. — Голос его дрогнул. — Была весть, вчерась гонец пробился. Живы они.

Он перекрестился на образа в углу.

— Тяжко им пришлось. Шамхал да кумыки обложили их в Тарках крепко, думали — конец всем. Султан Махмуд, сказывают, силу несметную привел. В Караманской битве сеча была страшная… — Василий сглотнул. — Многие там полегли. Я уж думал — все, сирота. По всем срокам выходило.

— Но выстояли? — спросил я, чувствуя странный холодок.

— Выстояли! — Глаза Василия сияли. — Ранены оба, отец в плечо и ногу, а братец Федька посечен саблей, но живы! Отбились, в крепости отсиделись, сейчас в Астрахань отходят на лечение. Пишут, что раны заживают, к осени в Москве быть чают.

— Это добрая весть, — искренне сказал я. — Свечку поставь. Иван Михайлович — воевода опытный, такие люди нам нужны. Как приедут — пусть сразу ко мне. Найду им дело.

— Век буду помнить, Андрей Владимирович. — Василий низко поклонился, и я видел, что за меня он к самому черту в пасть полезет.

— Иди, Василий, — устало сказал я. — Отдыхай. Завтра день тяжелый.

Спустя минут пять, как за Василий ушел, раздался стук в дверь.

— Заходи, Елисей, — негромко сказал я. — Чего скребешься, как мышь в подполе.

Елисей тут же скользнул в кабинет.

— Ну, докладывай. — Я развернулся к нему всем корпусом. — Как там твои подопечные? Не разбежались по кабакам с моим серебром?

Елисей осклабился.

— Обижаешь, князь. Песни, что ты сочинил, — это, я тебе скажу, сила. Народ слушает, рты раззявив. Бабы плачут, мужики кулаки сжимают.

Он подошел ближе, понизив голос, и в его глазах заплясали хитрые бесенята.

— Но я, не только их в дело пустил. Тут такое дело… По Москве сейчас много бродячих ватаг шляется. Гудошники, скоморохи, медвежатники. Пришли на Собор подкормиться, думали, бояре денег дадут, а бояре нынче жадные.

Елисей довольно хмыкнул.

— Так я, князь, к ним людишек заслал. С серебришком и едой.

Я удивленно вскинул бровь.

— Чужих прикормил?

— А то! — Елисей потер руки. — Мои-то — они известные, могут и догадаться, что от тебя поют. А эти — вольные птицы. Им веры больше. Я им условие поставил: кормим до отвала, поим брагой, но петь они будут только то, что мы скажем. И про то, как ты под Нижним стоял насмерть, и про то, как боярская измена царя сгубила, а ты, Старицкий, единственный заступник остался.