Увидев меня, они не посторонились. Наоборот, сделал полшага вперед, перегородив дорогу.

— А, князь Андрей Владимирович… — протянул он, и голос его сочился ядом. — Все о благе православных радеешь?

Остальные бояре: Плещеевы, Татевы — криво усмехнулись.

Я остановился в двух шагах от него. Моя охрана за спиной напряглась, положив руки на рукояти сабель.

— Радею, Михайла, — спокойно ответил я. — Пока другие языками чешут да места за столом делят. Дай дорогу.

Нагой не шелохнулся.

— Дорогу? — Он прищурился. — А не широк ли ты стал, князь, чтобы тебе дорогу уступать? Смотрю, распоряжаешься в Кремле, как у себя в вотчине. Не много ли власти на себя берешь без думского приговора?

Толпа в коридоре затихла. Дьяки и холопы вжались в стены, стараясь стать невидимыми. Это был вызов. Публичный.

— Думского приговора? — переспросил я, делая шаг к нему. — А где была Дума, когда Шуйский бунт поднял? Где были вы?

Лицо Нагого пошло красными пятнами.

— Мы государя чтили! — взвизгнул кто-то из его свиты.

— Вы выгоду свою чтили! — отрезал я, повысив голос, чтобы слышали все. — А теперь, когда трон пуст, а город бурлит, смеете спрашивать, по какому праву я порядок навожу?

Я подошел к Нагому вплотную, глядя ему в глаза сверху вниз.

— Я — Калитич, боярин. Я — Старицкий. Рюрикова кровь А ты кто, пес смердящий? Какого ты корня? По какому праву мне дорогу заступаешь? Али забыл, где твое место, так я напомнить могу!

В моих словах звучал металл.

— Пока нового царя Земский собор не выберет — я радею. Я решаю, кому казну открывать и кого на стены ставить.

— Ты не царь! — прошипел Нагой, но в глазах его мелькнул страх.

— Я тот, кто держит свод, чтобы он вам на головы не рухнул, — жестко сказал я. — Если я сейчас вожжи отпущу — завтра здесь начнется такая смута и свара, что вас, бояр, народ на воротах вешать начнет. За все: за голод, за поляков, за ложь вашу. А я могу и в сторонку отойти, — оскалился я и обвел взглядом его притихшую свиту.

— Я здесь, чтобы крови не допустить. Чтобы выборные спокойно съехались и волю свою сказали. И горе тому, кто мне мешать будет. С грязью смешаю и его, и род его!

Нагой сглотнул, его пальцы судорожно сжали посох.

— Пшел вон, — повторил я тихо, но так, что это прозвучало как удар хлыста.

Михаил Федорович поколебался мгновение, но, встретив мой тяжелый, немигающий взгляд, отвел глаза. И отступил в сторону. Медленно, неохотно, но отступил.

— Проходи… князь, — выдавил он.

Я прошел сквозь строй бояр не оборачиваясь, как ледокол. Спиной я чувствовал их ненавидящие взгляды, но это меня не волновало.