— А где нам быть? — спросил Кнутсен. — При тебе в Кремле?

— В караулы со стрельцами встанете и в кремле, и по городу, да из полка моего человек будет, чтобы приглядывать.

Я жестко посмотрел на Вандемана.

— Шаг влево, шаг вправо — и ваша жизнь не будет стоить и копейки. Уяснили?

— Да, князь, — буркнул наемник. — Платите — и мы будем стоять с кем угодно.

— Ступайте, — махнул я рукой на дверь. — Выдадут вам деньги по росписям. И запомните: теперь ваш наниматель — это я.

Капитаны поклонились и поспешили к выходу, радуясь, что сохранили головы.

Когда дверь за ними закрылась, я наконец выдохнул и расстегнул ворот кафтана.

— Может, их прогнать надо было? Али услать куда, — задумчиво произнес дядя.

— Успеется еще, пусть в Москве порядок пока стерегут да выслуживаются, — махнул я рукой и вышел из приемной, миновав анфиладу комнат, толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета. Дядя остался снаружи.

Здесь все осталось по-прежнему: резная мебель, глобус в углу, стопки книг на латыни и польском. Только воздух был другой — без сладковатой тяжести духов, которые любил Дмитрий.

Подойдя к столу, я стянул тяжелый пояс с саблей, бросил на лавку и устало опустился в кресло с высокой спинкой. Бархат был мягким, но расслабляться рано.

— Зови Власьева, — бросил я в сторону двери. — И пусть списки выборных захватит. Волынского ко мне. И этого… Бучинского.

Минут через пять в кабинет потянулись вызванные.

Первым, шурша бумагами, семенил Ян Бучинский.

Следом тяжело ступал думный дьяк Афанасий Власьев, прижимая к груди грамоты. Замыкал шествие воевода Волынский, поправляя перевязь.

— Садитесь, — кивнул я на лавки вдоль стен.

Бучинский уселся за свой стол и тут же начал точить перья.

— Ну, Афанасий Иванович, — повернулся я к дьяку. — Докладывай. Выполнен ли мой наказ по размещению? Народ прибывает?

Власьев кряхтя разложил на столе длинные свитки.

— Едут, князь-батюшка. Со всей земли едут. Вот, — он ткнул пальцем в верхний список. — Сводная роспись. Новгородцы прибыли, псковичи подтянулись. Рязанские выборные на подходе.

— Где селим? — спросил я, пробегая глазами по фамилиям. — Не забыл, что я говорил? Чтобы никакой тесноты и обид.

— Как велено, так и исполняем, — отчитался дьяк. — Торговые подворья в Китай-городе освободили, купцов потеснили малость, но без грабежа, честь по чести. На монастырских подворьях так же, там кельи теплые. А казаков и прочий люд беспокойный — в Замоскворечье, за реку.

— А корм? — вмешался я. — Жалобы есть?

— Никаких. — Власьев довольно погладил бороду. — Житницы государевы открыты. Хлеб, овес, солонину выдаем по спискам. Люди дивятся, князь. Говорят, отродясь такого не было, чтобы выборных за казенный счет кормили досыта. Обычно-то каждый со своим узелком ехал.