Он здесь, и он заинтересован.

И это осознание было в тысячу раз хуже, чем его презрение в прошлой жизни. Гораздо хуже. Теперь я стала для него желанной целью.

Воспоминания, прорвавшие плотину моего самообладания, новой, разрушительной волной нахлынули на меня, затапливая комнату.

«Темница. Он и двое стражников с бесстрастными лицами стоят надо мной. «Ты опозорила моё имя, Аделаида. Ты запятнала корону, и ты должна понести наказание». Я слышу, как кожаная плеть со свистом рассекает спёртый воздух. Удар и жгучая, невыносимая боль распарывает спину. Ещё один удар, и я кричу. Но не от боли, разорвавшей кожу, я кричу от дикого, первобытного ужаса за своего ребёнка. Я падаю на грязный пол, сворачиваясь тугим клубком, отчаянно пытаясь прикрыть живот своими израненными руками. Плети хлещут по спине, по рукам, впиваются в ноги, вырывая куски плоти, но я держусь. Я стискиваю зубы, глотая собственную кровь. Я защищаю его. Я защищаю моего нерожденного мальчика.»

Беззвучные, горячие и обжигающие слёзы хлынули из моих глаз, заливая щёки. Я изо всех сил зажала рот двумя руками, кусая собственные ладони до крови, чтобы не закричать в голос, чтобы они там, внизу, не услышали мою истерику.

Я плакала не по себе, я плакала по нему. По моему крошечному, нерождённому ребенку, которого я так отчаянно берегла, но так и не смогла уберечь. По той ни в чём не повинной жизни, которую его собственный отец не пощадил.

Я в отчаянии помотала головой, ударяясь затылком о жёсткие доски двери, пытаясь физической болью избавиться от этих тяжёлых, убивающих воспоминаний. Но они всегда были со мной. Они вросли в мою кожу.

«Он всегда приходил в мою темницу один, когда хотел сломать меня окончательно. Он пытался меня продавить, заставить признаться в том, чего не было, а когда не получалось - прибегал к грубому физическому насилию. Я вспомнила его лицо, искажённое яростью. Я вспомнила, как он со злостью хватает меня за волосы и тащит по холодному, скользкому от моей же крови полу. Мои сломанные ногти скреблись по каменным плитам, оставляя кровавые полосы. «Подпиши, - прошипел он мне прямо в лицо, обдав запахом вина и чеснока, и швыряя на грубый стол передо мной свиток с заранее заготовленным «признанием» в государственной измене, - Подпиши эту бумагу, Аделаида, и, возможно, если я буду в хорошем настроении, я позволю твоему ублюдку родиться где-нибудь в убогом монастыре».

Я вспомнила, как именно в тот момент, глядя в его пустые глаза, во мне проснулась настоящая, смертельная ненависть к этому человеку, если его вообще можно было назвать человеком. И я собрав остатки сил - плюнула ему прямо в его идеальное лицо. А в ответ… в ответ он с удвоенной силой, наотмашь избил меня. Я вспомнила, как в тот момент потемнело в моих глазах, и спасительное сознание на миг покинуло меня. Я пришла в себя от обжигающе-ледяной воды, которую он вылил на мое изломанное, дрожащее тело. А затем он просто взял мою безвольную, окровавленную руку, вложил в неё перо и своей сильной рукой начал водить по пергаменту, выводя мою подпись под ложными признаниями, которые стоили мне жизни.