Ее лицо было уродливо опухшим и пошло красными пятнами, глаза - мутными, как стоялая вода. Она сидела, раскачиваясь на стуле, и громко икала.
- Ты! - она пьяно ткнула в мою сторону дрожащим пальцем, - Ты специально это сделала!
Гера бросила на нее такой испепеляющий взгляд, что вода в кувшине должна была закипеть.
- Майя, довольно.
- Нет, не довольно! - взвизгнула сестра, едва не опрокинув тарелку, - Она заперла меня! А я… ик… я замерзла! Я все расскажу отцу, когда он вернется!
Я грациозно, ничем не выдав волнения, поставила фарфоровую чашку на блюдце. Тонкий звон разрезал тишину столовой.
- Сестрица, о чем ты? Тебе, наверное, приснился дурной сон, - мой голос был мягче бархата, - Яблочный сидр в наших погребах славится своей крепостью. Возможно, тебе стоит пойти к себе и немного проспаться.
- Я не хочу просыпаться! То есть… отдыхать! Я хочу…
- Так, хватит этих разговоров. Через неделю мы едем на Королевский базар, - ледяным, режущим голосом прервала ее излияния Гера, - Покупать ткани, украшения и обувь. В поместье будет приглашена лучшая столичная модистка. И если ты не приведешь себя в порядок и не научишься держать язык за зубами, то поедешь на Отбор в своем старом, прошлогоднем платье. Ты меня поняла?
Угроза подействовала безотказно. Мая сдулась, как проколотый свиной пузырь, замолчала, и, громко хлюпая носом, уставилась в свою тарелку, не смея поднять глаз.
Я видела, как после завтрака Гера буквально вцепилась дочери в локоть и утащила ее в комнату. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, а потом я услышала звуки.
И не только я. Все слуги, замершие по углам коридора с тряпками и подносами, слышали глухой, резкий, хлесткий звук пощечины. Потом еще один. Отчаянный, сдавленный всхлип Маи. Затем последовало яростное, нечеловеческое ядовитое шипение Геры и мерзкий звук, похожий на тот, с которым рвут плотную, дорогую ткань. Я с содроганием поняла, мачеха вцепилась в платье и в волосы собственной дочери, жестоко наказывая ее за провал и глупость.
В коридоре воцарилась мертвая, ледяная тишина. Служанки перестали дышать, вжимаясь в каменные стены и опуская глаза в пол. Никто не смел издать ни звука, до одури боясь привлечь к себе гнев леди Геры.
А я вернулась в свои покои и застыла у окна.
Я прижала ладонь к груди, где под плотным бархатом лифа, обжигающе холодил кожу сложенный пергамент. Я смотрела на унылый, продуваемый резкими ветрами осенний сад, и мое дыхание медленно выравнивалось.
Я получила то, что хотела. Первое, настоящее, неопровержимое доказательство. Козырь, который я брошу на стол, когда придет время открыть отцу глаза.