Я ожесточенно терла грязной тряпкой щербатый деревянный стол, низко опустив голову. Сажа, щедро втертая в мои волосы, превратила мои роскошные пряди в слипшиеся, мышиного цвета космы. Лицо стянуло от слоя копоти, ногти обломались и почернели. Я выглядела в точности так, как должна была выглядеть подавальщица в самой смрадной дыре портового квартала. От былой утонченности, и дворцового великолепия почти ничего не осталось. Во мне сейчас трудно было узнать Аделаиду Марцел, дочь богатого лорда и женщину, которую возжелал принц.
Но внутри меня, под этой мерзкой коркой грязи, бился пульс загнанной, но не сдавшейся хищницы.
Атмосфера в таверне давила на барабанные перепонки. Повсюду сновали патрули, и даже завсегдатаи таверны, матерые наемники и воры, перестали шептаться, низко склонившись над кружками. Страх висел под закопченным потолком.
Я перевела дух, смахивая тыльной стороной ладони пот со лба, и снова бросила из-под опущенных ресниц короткий затравленный взгляд в дальний угол зала.
Третий день подряд там сидел мужчина в глухом плаще со сдвинутым капюшоном на глаза.
Он никогда не пил принесенный эль, лишь делал вид, что отхлёбывает, и почти не прикасался к похлебке, которую он заказывал два раза в день. И всегда садился так, чтобы спина была прикрыта глухой стеной, а глаза контролировали оба выхода и стойку. Сидел в этом гнилом вертепе, напряженный, как натянутая тетива, и все время кого-то ждал.
Я знала, что это северянин. Узнала по тому, как он держал ложку. У всех северян специфический хват, характерный для легионеров моего отца, привыкших есть в седле.
Я не могла подойти к нему напрямую, и сказать: «Я дочь лорда Марцела, уведи меня отсюда». Это было бы самоубийством.
Но за ним следили. Я нутром это чуяла. Двое хмурых грузчиков за соседним столом, якобы играющих в кости, слишком часто косились в его сторону. Ищейки Валериана расставили силки вокруг каждого подозрительного чужака в городе.
Одно мое неверное слово, один долгий взгляд - и нас схватят обоих.
Но мне нужно было как-то подать ему знак, но так, чтобы никто в этой переполненной комнате ничего не заметил.
Я развернулась к стойке, сгребла на тяжелый деревянный поднос три пустые, липкие от пива глиняные кружки. Сердце колотилось так громко, что я боялась, стоящие рядом услышат этот стук.
Я пошла через зал, шаркая стоптанными башмаками, намеренно сутулясь. Проходя мимо его стола, я зацепилась носком за выступающую половицу. Это не был пафосный, театральный жест. Это была судорожная, нервная неуклюжесть уставшей девки.