Я стоял, не двигаясь, ощущая на своей коже влажный след и легчайший аромат её помады. Мой мозг, уже и так загруженный до предела, с треском остановился, пытаясь обработать эту информацию. Прото-эльфийские матрицы, разборки с Волковой, текст Кейси — всё это меркло перед этим абсурдным, нелепым, совершенно не вписывающимся ни в какие рамки действием.
— А? — наконец выдавил я, моргая и глядя на Марию, которая уже начала отступать, её гордая осанка куда-то испарилась, сменившись позой пойманного за руку ребёнка. — Это что ещё…
Мой голос прозвучал глупо и потерянно. В голове пронеслось всё: её холодность, её намёки, её фотография. И теперь этот… этот детский, неумелый чмок. Это была не страсть. Это была отчаянная, паническая попытка что-то сделать. И от этого становилось не то чтобы неприятно, а как-то жутко неловко за неё .
Она молчала, просто смотрела на меня, и по её лицу было видно, что она сама в шоке от своего поступка больше, чем я. А за её спиной уже слышались удивлённые перешёптывания студентов, выходящих из столовой.
Она прошептала что-то, губы её дрожали, слова сливались в неразборчивый, прерывистый шёпот. Я уловил только обрывки, и среди них — одну четкую, вырвавшуюся наружу фразу, словно оправдание, брошенное и мне, и самой себе:
«…это моя ответственность…»
Потом она резко развернулась, намереваясь раствориться в полумраке коридора, уйти от этого унижения, от моего ошалелого взгляда. Её плечи были напряжены, спина прямая, но в этой прямолинейной осанке читалась отчаянная попытка собрать рассыпающиеся осколки своего достоинства.
Инстинктивно, ещё не до конца осознав, что делаю, я шагнул вперёд и схватил её за запястье. Её кожа была прохладной, а рука в моей ладони казалась хрупкой, несмотря на всю её ледяную мощь.
— Что это было, Маш? — спросил я, и это уменьшительно-ласкательное «Маш» сорвалось само собой, отголосок какого-то забытого, почти детского простодушия.
Оно сработало как красная тряпка. Она дико рванула руку, выдернув её из моей хватки с такой силой, что её пальцы скользнули по моей коже.
— Отвали! — выдохнула она, и её голос был не криком, а сдавленным, шипящим звуком, полным чистейшей, неподдельной злобы. Она посмотрела на меня — и в её глазах не было ни смущения, ни неловкости. Только ярость. Ярость на меня, на себя, на всю эту ситуацию.
И она ушла. Не побежала, а именно ушла — быстрыми, отрывистыми шагами, не оборачиваясь, растворяясь в тени поворота. Её мантия взметнулась за ней, как тёмное крыло.
Я стоял посреди оживлённого коридора, ощущая на щеке уже остывающее влажное пятно, а на запястье — лёгкую царапину от её ногтей. В ушах гудело. В голове крутилась одна дурацкая, навязчивая мысль, отбивающая такт пульсации в висках: