— Перекинуть поток на… — в голове Льва Лазаревича начала выстраиваться сложная схема — кому и как он будет передавать свои московские от Палестины дела, и как эти кто будут ему денежно и иначе благодарны. Некоторое время, забыв о шифрованном письме, он прорабатывал схему — когда и кому передаст московские свои дела, и как поудобней ухватить палестинские.
— Оно и понятно, — бурчал он, с вдохновенным видом ссутулившись над тетрадью, — што всё и сразу Егор не отдаст, потому как все эти племенные вожди, они завязаны на него. А героический он против не слишком мине, оно… а оно мине надо, отодвигать?
— А пожалуй… — заключил он чуть погодя, — шо и нет! Лучше я потом ещё к чему-нибудь африканскому краешком прислонюсь. Там… хм, такой краешек может быть, што…
— Ах да, расследование! — Вздыхая то и дело, и поглядывая с тоской на более милую его сердцу тетрадь со своими интересами, Лев Лазаревич со всей добросовестностью приступил к делу.
— Тем более, — напомнил он себе, широко зевая, — што помимо Льва Лазаревича у него таки есть и всякие там Иваны, так што…
Старое пёрышко, давно уже просящееся на выброс, зацарапало бумагу. Старый Лев вышел-таки на тропу войны!
— Спаси Господи люди твоя… — перекрестился двоеперстно, Евфимий Моисеевич, пребывая в смятении, — Мне отмщение и Аз воздам[v]… Не хочешь ждать суда Господа нашего?
Запалив от старинной лапмадки шифрованную телеграмму и записи с расшифровками, он бездумно смотрел, как они прогорают, и растерев пепел меж пальцев, сбросил его в кадку с фикусом, полив поверх водой из давно остывшего чайника. Пребывая в сомнениях, он сделал то же, што всегда в таких случаях — повернулся к старым, намоленным семейным иконам, сбережённым от никонианцев в самые лихие годины, и начал молиться.
В небольшой комнатушке старого дома в Замоскворечье пахло ладаном, лампадным маслом и немножечко — потом. Слова, будто наполненные незримой силой, бусинами нанизывались одно на другое, и танцующие в лучах солнца пылинки поднимались то ли сквозняком, а то ли силой молитвы.
Получасом позже, уже не колеблясь, он достал из шкапа записи, и сощурившись, сдул с них пыль.
— И остави нам долги наши… — прошептал он, но сызнова перекрестившись, окончательно утвердился в намерениях. Грех не помочь человеку, который помогает людям веры праведной добрести к Беловодью[vi]. И пусть он сам пока не пришёл к Богу, зато помогает привести к Нему целую страну!
Перекрестившись её раз и уже не колеблясь, Евфимий Моисеевич принялся расставлять на мысленной шахматной доске фигуры своих должников и единомышленников, способных помочь отроку Егорию. И горе тому, кто подумает, што владелец крохотной букинистической лавочки обладает столь же крохотным влиянием!