Табашный дым начал сперва нехотя, а затем и всё быстрее выползать в окно, разговоры пошли живее и громче, будто подстраиваясь под ход поезда. Вагон немножко протянуло сквозняком, и разом стало легче не только дышать, но и кажется — жить. Очень уж эта духота табашная на грудь, и кажется — на саму душу давила.
Сбоку от нас, через проход, сильно немолодой поджарый помещик, одетый по моде тридцатилетней давности, начал раскладывать на скамье одуряюще пахнущую снедь, скооперировавшись с таким же немолодым, только што более рыхлым сельским священником, мирно переговариваясь о видах на урожай и мелочной торговле на селе.
— Матушка, матушка пекла, — всё потчевал священник соседа, расплываясь в улыбке и подвигая пряженые, вкусно пахнущие пирожки, завёрнутые в промасленную бумагу.
— Благодарствую, а вы вот возьмите…
Беседа их текла плавно, с многочисленными реверансами и старомодными эквиоками[ii], до которых оба оказались большими охотниками. Выказывая удивительную для его сана осведомлённость, попик весьма грамотно рассуждал о нюансах торговли с крестьянами, хотя порой в его речах и мелькало што-то кулацкое, недоброе.
— Рукам скушно, — тягуче сказала Анфиса, поведя полными плечами, — мы, бывалоча, откупали дом на зиму для бесед, пока…
Она поджала губы и замолкла, пойдя пятнами, и неловкое молчание опустилось на нас.
— … в жмурки, — с натужной смешливостью подхватила Настёна, — в бояре, в колечки…
Все разом заговорили, вспоминая недавнее.
— Дашуль… Даш… — защекотала меня Параша, — ты-то што молчишь? Эка молчунья…
— Как у всех, — улыбаюсь ей, старательно контролируя голос и мимику. Как же с ними тяжело… хорошие ведь девки, и если судьба их повернётся хоть чутка получше, то не самые плохие выйдут жонки. А общаться ох и тяжко… куча мелочей ведь, знакомых и понятных каждой бабе, а мне, по вполне понятным причинам — нет. Контроль, контроль и ещё раз контроль… ежесекундный. Будто в веригах сижу, каждая косточка ноет, и чуть ли даже не кожа.
Разговоры наши прервали старушки-богомолки позади, затеявшие петь духовные песни. Пели они старательно, но не слишком умело, компенсируя этот недостаток громкостью и усердием, пуча глаза и округляя старушечьи некрасивые рты на самых высоких, по их мнению, местах.
Священник, покосившись, широко их перекрестил, но не прервал ни трапезу, ни беседы с помещиком о мирском. Взяв с них пример, развязали свои узелки и мы, и скудность нашей пищи вполне компенсировалась хорошей компанией.
— Да я те! — вскочил внезапно на скамью один из игроков, попирая пожитки нечистыми сапогами и согнувшись низко, будто готовясь броситься сверху на неприятеля.