— Выпейте, Фёдор Христофорович, — велел он.
— Х-ху… — и благородный напиток отправился в натренированную глотку единым глотком, отчего начальник поморщился едва заметно. Впрочем, Бог с ним…
— Ну так? — повторил он вопрос максимально доброжелательно, — Греки волнуются?
— Никак нет-с! — браво ответствовал коллежский секретарь, — то есть да-с! Греки, но ещё и вся Пересыпь без малого! За всю Одессу говорить не могу, но полагаю, всё очень нехорошо.
— И что, этот Коста настолько… — Илья Евгеньевич пощёлкал пальцами, — уважаем в Одессе? Ты же знаешь, Фёдор Христофорович, я здесь человек новый, многих реалий просто не знаю.
Коллежский секретарь кивнул осторожно, и начальник, хмыкнув, снова начал расхаживать по невеликому кабинету.
— Настолько?
— Ваше… а-а, нет! Соломинка, Ваше Высокоблагородие, одно к одному так всё легло незадачливо. Пошумели бы малость, ну или может — делегацию к вам греческая община отправила, договариваться. Они завсегда так делают — в мундирах да при орденах, у кого есть, с медалями «За усердие». Чуть не полувзводом приходят, тут хочешь не хочешь, а…
— Скажи, голубчик, — перебил его начальник, — греки всегда своих держатся? Даже откровенных преступников стараются вытащить?
— Так точно-с…
— Даже так… — впрочем, удивлённым Илья Евгеньевич не выглядел, а будто получил подтверждение своим мыслям, — соломинка, говоришь?
— Точно так, Ваше Высокоблагородие, Илья Евгеньевич! Незадачливо вышло всё. В греческой общине Коста не последним человеком был, даром что контрабандист.
— Только… — коллежский секретарь замялся, — не могу ручаться… поговаривают, в Тридцатидневной войне[ii] он себя… проявил. Да-с!
— Филики Этерия[iii]? — приподнял бровь начальник.
— Оно вроде как и нет, — вздохнул Фёдор Христофорович, — но как бы и да — щуку съели, а зубы остались. Коста этот каким-то боком…
— А ты, — остро глянул на него начальник, — будто и не знаешь?
— Виноват! — вскочил коллежский секретарь, — Только ежели велено было смотреть в ту сторону не слишком пристально, то я и вовсе не смотрел!
— Да ты, я гляжу, политик, — усмехнулся Илья Евгеньевич, наливая подчинённому ещё один стакан.
— А куда деваться? — философски заметил тот, нежно баюкая алкоголь и предвкушающе поводя бугристым носом, — Ежели начальство приказывает…
— Так значит, эллины…
— Никак нет, Ваше… Илья Евгеньевич, — замотал головой Фёдор Христофорович, и капли пота с его лба разлетелись по комнате, — То есть… прошу прощения…
— Ничего, продолжай.
— Благодарю… Илья Евгеньевич. Греки самые что ни на есть верноподанные и благонадёжные… — Илья Евгеньевич усмехнулся, но перебивать не стал, — выручить своего, это для них святое дело, а беспорядки… Нет, Ваше Высокоблагородие, это уже наша, русская сволочь!