Руки девушки были крепко связаны за спиной, а рот зажат кляпом. Она увидела меня, и глаза, полные слёз и ужаса, расширились от узнавания. Подруга издала страдающий приглушённый стон. Константин быстро развязал ей рот, затем руки.
– Мария! – выдохнула я, бросаясь к ней. Мы обнялись. Тело девушки дрожало в моих объятиях, и я чувствовала, как её слезы увлажняют мою щёку. Она всхлипывала, прижимаясь ко мне.
– Тише, тише, моя хорошая, – шептала я, гладя по голове невинно пострадавшую, пытаясь успокоить, хоть и сама едва сдерживала дрожь. – Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Ты в безопасности.
Мы ехали в экипаже в каком-то тягучем, звенящем молчании. Мария то начинала снова всхлипывать, сотрясаясь всем телом, то вдруг переставала и просто смотрела на меня расширенными от ужаса и недоумения глазами, словно искала в моём лице объяснения всему произошедшему.
Её взгляд метался, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Я попросила Константина взять Петра с собой. И вот теперь Пётр сидел напротив нас с Марией, рядом с Константином. Руки его были связаны, а взгляд отсутствующий, словно душа его улетела куда-то далеко.
Демид и другие люди следователя в это время должны были забрать оставшихся в доме женщин и вместе с семейством Радугиных привезти в Нижний Новгород. Всё происходило так стремительно, что едва умещалось в сознании. У меня было очень много вопросов к Константину, среди которых, казалось, самый важный был: что со мной будет дальше? Но ещё больше меня интересовал взгляд и лёгкая, почти неуловимая улыбка, блуждающая на его лице.
Мы рассматривали друг друга так, словно увиделись впервые. Он-то, конечно, привык видеть моё обожжённое лицо. Поэтому сейчас я, наверное, казалась ему писаной красавицей, сотканной из света и воздуха.
И от этой мысли по телу разливалось странное, непривычное тепло. Но он… его лицо я видела множество раз – и в кошмарах, и наяву, и в зеркале, отражающем его рядом с моим исцелённым ликом, когда мы умывались в избе Радугиных. А ощущение было, что передо мной сейчас сидит совсем другой человек. Не тот суровый и надменный следователь, а кто-то… более глубокий, более сложный.
Словно пелена спала с его глаз. Или с моих? Он сам отвёл Марию в дом, где её встретили ревущие белугой мать и все домашние. Их крики, полные облегчения и радости, доносились до меня даже здесь, у порога моего дома.
Я предложила Константину зайти к нам на ужин.
– Благодарю, Вера, – ответил тот. Но взгляд скользнул к Петру, который сидел молча, уставившись в одну точку.
Затем, уже усевшись в экипаж, он повернулся ко мне и спросил: