Мне видно, как его лицо становится еще более мрачным, ему не нравится, что я сиюминутно не подчиняюсь. Лицо, итак красное от алкоголя, становится просто багровым.

Выругавшись себе под нос, Кристофер хватает меня за подбородок.

— Открой рот, поганец, — сквозь зубы цедит он.

— Нет, — точно так же цежу я.

Удар приходится мне на спину, потому что, схватив меня за шею, отец стащил мое тело со стула и кинул на пол. Лопатки сразу же жжет от боли, в грудине становится нечем дышать, я тощий малый, а значит, удары костями даются мне намного тяжелее, чем среднестатистическому человеку, плюсом отец не особо сдерживает свои силы, когда дело касается меня.

Откашливаясь, я сажусь, но практически сразу приземляюсь обратно на спину. Грозное тело Кристофера нависает надо мной, а его нога сильно нажимает на мою грудь, обездвиживая мое тело. Он наклоняется так низко, что я чувствую его пропитое дыхание. В его руке по-прежнему этот проклятый стакан, часть вина выплеснулась.

— Я сказал пей! — шепчет он. — Сейчас же! Иначе, Богом клянусь, я отправлю тебя вслед за твоей никчемной мамашей.

Из меня выходит протестующий рык. Вообще, если говорить откровенно, я не против присоединиться к маме, но не сейчас, не когда я еще не отомстил за нее.

Чувствуя тошноту, чувствуя протест во всем теле, я все же открываю рот, позволяя отцу влить в меня это гадкое вино. В таком положении его просто невозможно нормально проглотить, часть вливается мне в глотку, из-за чего я давлюсь, а другая часть выливается на подбородок, на щеки и пол, я просто тону в этой грязной жидкости.

Папа жестоко смеется и довольно хмыкнув, резко отстраняется от меня.

— В следующий раз, если не прикоснешься к тому, что я прошу тебя выпить, ты будешь есть стекло, уяснил? — возвращаясь к столу, спрашивает он.

Сев, я опираюсь одной ладонью на пол, чуть дальше своей спины, а вторую кладу на грудь, все еще ощущая боль от давления ноги отца и удара лопатками. Мне хочется кашлять и блевать, но вместо этого, я поднимаюсь и кланяюсь ему еще раз.

— Да, сэр, — говорю ему я, а после убегаю.

Несясь по лестнице на второй этаж, пробегаю мимо всех бесконечных спален и портретов своих предков, пока не останавливаюсь перед дверью, за которой скрывается проход на чердак. Кристофер избавился от всего, что косвенно или напрямую связывало его с Эбби Уайт, но кое-что, все же, упустил из виду, и это кое-что вот уже семь лет греет мне душу и дарит надежду.

Закрыв за собой дверь настолько бесшумно, насколько это возможно, поднимаюсь по узкой лестнице наверх и захожу на чердак. Здесь пыльно, но светло из-за солнца, прорывающегося сквозь расщелины и грязное окно. Полоски света освещают старую мебель, манекен, на который раньше вешали платья мамы и родственников перед важным банкетом, вдали стоит холст с недорисованной картиной, который я не знаю кому принадлежит, быть может, матери этого отродья Кристофера, которая умерла мучительной смертью от какого-то вируса примерно двадцать лет назад.