Гребаная Лилит Ростлиф.
Глава четвертая. Мэйсон
14 лет
— С днем рождения, сынок! — говорит мне отец, сидя на противоположном конце стола.
Этот стол на восемь персон слишком велик для нашей семьи. Раньше, когда мама еще была жива, к нам часто приезжали родственники, но теперь, когда остались только мы с отцом, в нем просто нет необходимости.
Сегодня мне исполнилось четырнадцать, в моем бокале самое дорогое вино, которое только можно найти во всем континенте. Кристофер считает, что прививать хорошие вкусы надо с самого детства, и ему абсолютно плевать, как пагубен может быть алкоголь для детского организма.
Я не притрагиваюсь ни к еде, ни к напитку, сложив руки на коленях, наблюдаю за тем, как отец напивается в сопли. Он начал пить незадолго до того, как убил мою маму, но после ее смерти окончательно слетел с катушек. Кристофер опустошает наш бар с рекордной скоростью, каждую неделю нашей хозяйке дома приходится пополнять все запасы. Последнюю неделю я ни разу не видел его в трезвом виде, мужик либо захлебывается в алкоголе сидя здесь, либо закрывается с бутылками в спальне, пока все бизнес-дела решает его ассистент.
Мне он противен, очень. Я начал понимать, что к чему примерно к десяти годам, тогда я впервые ощутил каково это — ненавидеть кого-то. Поначалу моя ненависть распространялась только на отца, но позже, я начал осознавать, что мне противен весь этот мир. Мне хотелось отомстить всему земному шару за то, что он отобрал у меня единственного человека, который был способен любить меня. И хочу до сих пор.
Чем старше я становлюсь, тем тяжелее мне сдерживать порыв врезать отцу, избить его так, чтобы весь наш начищенный до блеска пол залился его мерзкой кровью. Этот человек не способен ни на любовь, ни на сострадание, он даже не может относиться хорошо к самому себе.
Я сжимаю руки в кулаки, давя на колени.
— Ешь, сын! — приказывает отец. — В твоем возрасте нужно больше сил. Как тебе вино?
Я смотрю на него стеклянным взглядом, перед глазами красная пелена, желание встать и засунуть ему эту бутылку вина в задницу настолько глубоко, что я не сразу понимаю, какой именно вопрос он мне задал. Сморгнув наваждение, протягиваю руку к бокалу и, покрутив его за ножку, снова смотрю на отца.
— Вино отличное, — говорю я, зная, что он настолько пьян, что даже не заметит, что я не сделал ни глотка.
Кристофер удовлетворенно улыбается и нетвердой рукой берет нож и вилку, разрезая стейк. Сочное мясо пускает сок на тарелку, и я облизываюсь, чувствуя аппетит. Однако, это вовсе не тот аппетит, который ты испытываешь, когда хочешь есть, это нечто другое, темное, желание разрезать отца так же, как он режет кусок дорого мясо, желание увидеть, как он визжит и плачет от боли.