– Я знаю, что это больно, – прошептал Харрон. – Но долго твои мучения не продлятся. Скоро все закончится.
Он склонился надо мной, достав из ножен на бедре прекрасный кинжал с изысканной гравировкой, а я не могла думать ни о чем, кроме произнесенных им слов, и отчаянно за них цеплялась. Скоро, скоро боль закончится. Я погружусь в забытье. Никогда не верила в жизнь после смерти, и в тот момент небытие меня вполне устраивало…
Новая вспышка боли возникла в районе ключицы, так внезапно, что у меня перехватило дыхание. Сначала я думала, он ударил меня кулаком, но нет. Из моего плеча торчал кинжал. А в следующий миг весь зал заполнился чьим-то пронзительным звенящим визгом, который повторялся, становясь с каждым разом все оглушительнее. Нечеловеческий, ужасающий и вместе с тем сострадающий голос повторял одно слово:
«Беги.
Беги.
Беги».
Времени на обдумывание этого приказа у меня не было.
«Я не могу… Мне не…»
«БЕГИ!»
– Тебе повезло. Для тебя все закончится быстрее, чем для других преступников, – мягко, даже как-то по-доброму сказал Харрон. Он вытащил из ножен второй кинжал и рассматривал лезвие, оценивая его остроту́. – Другие очень долго умирали в огне или от удавки. Ранение в живот – штука болезненная, это да, но я нанес его тебе одним ударом. Быстро. А теперь… – Он тряхнул головой, подбросил кинжал, крутанув его в воздухе, и поймал за рукоятку. – Еще один, последний, качественный крик для королевы, и ты сможешь ступить за черные врата, хорошо?
Кинжал сверкнул, стремительный, как молния. Харрон собирался нанести колющий удар в другое мое плечо, но… что-то произошло. Металлическое острие замерло в дюйме [5] от ветхой грязной рубахи. Он… передумал?
Из моего горла выплеснулась еще одна щедрая порция крови, и я попыталась удержать ее во рту, дыша поверх нее. Когда я подняла взгляд к лицу Харрона, его глаза были расширены, и в них ясно читалась тревога. Он уставился на меня с удивлением и недоверием. Взялся за рукоятку кинжала второй рукой и с видимым усилием попытался продвинуть его вперед.
– Как… ты… это сделала? – прохрипел он, когда у него ничего не вышло. – Это же… невозможно!
Я не могла ему ответить. Я превратилась в горящую свечу, пожираемую огнем боли, при этом где-то глубоко внутри раскаленной свечи образовался ледяной, незыблемый островок спокойствия из некой металлической субстанции, которая ожила и требовала забрать кинжал, потому что он был ее частью. Субстанция хотела клинок и тянулась к нему. У меня словно выросла третья, незримая, рука – я простерла ее к кинжалу и обвила вокруг него свою волю. Рукоятка задрожала в кулаке гвардейца, острие заходило ходуном.