Напоминание о дворцовых подземельях меня хорошо так взбодрило. Однажды я уже попалась на воровстве и провела там восемь минут. Этих восьми минут мне хватило с лихвой. В час Расплаты, когда наши солнца Балеа и Мин сходятся на небосводе и от полуденного зноя дрожит воздух, оказаться под землей, прямо под чертогами бессмертной королевы, в той бурлящей выгребной яме, что зовется тюрьмой, будет совсем не забавно. Кроме того, у меня имелась веская причина оставаться на поверхности. Если не вернусь в мастерскую до заката, сделка, над которой я билась полночи, пойдет прахом. Не будет сделки – не будет воды. Не будет воды – туго придется людям, которые мне небезразличны. Страдать они будут, вот что.
Пришлось скрипнуть зубами и сдаться.
– Лисса Фоссик. Двадцать четыре. Не замужем … – Я подмигнула ему, но говнюк только еще крепче сжал пальцы на моей шее.
Темноволосых людей с голубыми глазами в Зильварене не часто встретишь, так что он наверняка меня запомнит. Возраст, названный мной, был подлинный, как и сведения о плачевном семейном положении, а вот имя – нет. Свое настоящее имя я ни за что не выдала бы без боя. Узнай этот засранец, что ему в лапы попалась та самая Сейрис Фейн, он реально обделался бы от счастья.
– Сектор? – подстегнул меня гвардеец.
Боги непреходящие, какой настырный! Пожалеет ведь, что спросил…
– Третий.
– Тре?.. – Гвардеец швырнул меня на прожаренный солнцами песок, и раскаленные песчинки обожгли гортань, когда я невольно их вдохнула. Следующий вдох я благоразумно сделала через рукав рубахи, но это не сильно помогло: самые мелкие частицы все равно пробились сквозь ткань.
Гвардеец попятился:
– Жителям Третьего сектора надлежит соблюдать карантин! Выход за пределы места проживания карается… карается…
А выход за пределы Третьего ничем не карался. Не было за это наказания. Потому что никто никогда на такое преступление не отваживался. Горемыки, выживавшие в замызганных закоулках и зловонных тупиках моего сектора, обычно подыхали до того, как им в голову приходила мысль о бегстве.
Ярость стоявшего надо мной гвардейца сменилась чем-то похожим на страх. И только теперь я заметила, что к поясу у него пристегнут кожаный мешочек – оберег, свидетельствующий о том, что передо мной Уверовавший, из тех, кого в Зильварене тысячи. В следующий миг он занес ногу, пошатнувшись от избытка чувств, и врезал мне каблуком сапога по ребрам. Я задохнулась от боли, а он уже примерился для нового удара. Били меня далеко не впервые, взбучку я вытерпела бы не хуже любого карманника, но в тот полдень не могла позволить фанатичному служителю Мадры отвести душу за мой счет. Меня кое-где ждали, и я уже опаздывала.