А на дне тигля лежала горстка серого порошка, мелкого, как пепел.
– И что это такое? – поинтересовалась я.
– Кость, – сказал Кингфишер.
– Человеческая?
Он покачал головой:
– Увы, таких у меня нет. Но если хочешь внести свой вклад…
– Хватит уже!
Кингфишер смерил меня взглядом, прищурив один глаз:
– Может, у твоего биологического вида принято устраивать послеполуденный отдых, а я тебя отвлекаю? Какая-то ты сердитая. Похмелье вроде бы у меня, а бесишься ты.
– Где это ты, кстати, ночью так хорошо оттянулся?
– Тебе не понравится ответ.
– Точно, забудь. Я не хочу знать. Вопрос снимается, и все такое.
– Мы с Рэном тусили в «Слепой свинье». Спустили половину его сбережений в азартные игры и обнесли весь их бар. В следующий раз возьму тебя с собой.
Я скорчила ему гримасу:
– Спасибо, не надо.
В следующую секунду пальцы Кингфишера сомкнулись на моем запястье – я собиралась поворошить пепел в тигле, но он перехватил мою руку.
– Там, откуда ты пришла, у кузнецов принято совать пальцы в тигель, который только что вынули из раскаленного горна, Оша?
Я открыла и молча закрыла рот, почувствовав себя полной, абсолютной, идеально круглой дурой. Если бы я проделала такой фокус в стекольной мастерской, Элрой орал бы на меня, пока не охрип, а потом на целую неделю отлучил бы от работы. И не позволил бы мне приближаться к тиглям без пары перчаток из огнеупорного материала. Но сейчас я попросту не могла нормально соображать. Я отвлеклась. И причина моей рассеянности только что спасла меня от угрозы лишиться руки. Щеки у меня запылали от стыда ярче, чем огонь в горне.
– Нет. У наших кузнецов так не принято.
Кингфишер отпустил мое запястье. Больше он на эту тему ничего не сказал, но тяжелый, раздосадованный взгляд, которым он меня одарил, был красноречивее любых слов: «Будь осторожнее, Оша».
– Это была фейрийская кость, – сказал он через пару секунд. – Наш народ века́ми пытался понять, как изготовлены реликвии, позволявшие живым существам путешествовать через ртутные порталы целыми и невредимыми. За долгие годы накопилось много теорий, но этим все и ограничилось – теориями. Пока ртуть спала́, у нас не было возможности поэкспериментировать, проверить их на практике. Но теперь, когда ты здесь…
– Я должна разбудить ртуть, чтобы можно было посмотреть, как она воздействует на разные субстанции, и в результате изготовить новые реликвии. Ты этого хочешь?
– Точно! – просиял он.
Это была его первая настоящая, широкая, искренняя улыбка, и она повергла меня в ужас. Не потому, что была пугающей. Наоборот. Сейчас он выглядел моложе, чем раньше, когда все время хмурился или мрачно усмехался. Он выглядел счастливым – вот что поразило меня больше всего. Кингфишера легко было ненавидеть, когда он вел себя как распоследний ублюдок, но в тот момент он вовсе не казался таковым, и это меня… обезоруживало, приводило в смятение.