— Ты чё, Хлын, берега попутал? — мой голос звучал негромко, почти вкрадчиво, и от этой тишины пацаны в тени замерли окончательно. — Перед Костылем меня решил выставить лохом? Решил, что ты теперь сам по себе, сука? Что у тебя отдельное мнение появилось?

Я не стал дожидаться ответа. Резко, на выдохе, пробил ему в живот. Денис охнул, звук получился коротким, будто из него выбили весь воздух разом. Он сложился пополам, как дешевый складной нож, и медленно сполз по гофре гаража, сплевывая вязкую, темную кровь в серую дорожную пыль.

— Тём… прости… — прохрипел он, судорожно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Я не хотел… Клянусь. Просто она… она не такая, как те…

— Какая «не такая», блядь?! — я рванул его за шкирку вверх и со всей дури впечатал затылком в дребезжащий металл.

Грохот разнесся по пустырю, спугнув стаю ворон на старом тополе.

— Она такая же шкура, как и все, кто к нам заходит! — я орал ему прямо в лицо, чувствуя, как на виске бьется жилка. — Разница только в шмотках, в маминых деньгах и в том, что она еще не догнала, куда её занесло. А ты из-за этой юбки решил иерархию сломать? Решил, что ты теперь её персональный цербер?

Я брезгливо отпустил его, и он снова осел на корточки. Вытерев руки о джинсы, я достал пачку, вытянул сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты мои сбитые, припухшие костяшки и бледное, перекошенное лицо Дениса.

— Извини, Картамаз… Виноват, — он вытер рот рукавом, размазывая кровь по щеке грязным пятном. — Тупанул. Больше не повторится, отвечаю.

Я глубоко затянулся, выпуская едкий дым вверх, в беззвездное, тяжелое небо. Злость начала понемногу остывать, оставляя после себя лишь презрение.

— Не повторится? Ты мне скажи, Хлын, ты чё, реально в неё втрескался? — я ядовито ухмыльнулся, глядя на него сверху вниз, как на раздавленное насекомое. — Наш Дениска теперь в рыцари записался? Решил «принцессу» от драконов спасать? Ты в зеркало на себя глянь, спасатель хуев. Ты же её первый и погубишь. Твоя любовь — это петля, и ты её уже намылил.

Денис промолчал, отведя взгляд в сторону кучи мусора. Это его молчание, полное какого-то бараньего упрямства, бесило меня даже больше, чем его выходка на хате. Он не понимал, что в нашем мире «любовь» — это слабость, за которую бьют по самому больному.

— Слушай меня сюда, — я наклонился к нему, обдавая запахом табака и холодной решимости. — Еще раз ты выкинешь такой фокус, еще раз заставишь меня перед старшими или соседями оправдываться за твой базар — я тебя сам в этот гараж закатаю. И никакой Костыль тебя не вытащит. Понял?