— Мам, успокойся, пожалуйста… — я прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Инга всегда была эмоциональной.

— Как тут успокоиться, дочка? — мама всхлипнула. — У Аркадия давление под двести, скорую вызывали среди ночи. Он седой весь за одну ночь стал. На него страшно смотреть, он будто постарел на десять лет. А Инга… она им ультиматум поставила. Сказала: «Если будете лезть в мою жизнь, если еще раз отец приедет — я вообще из города исчезну, и вы меня никогда не найдете. Или с собой что-то сделаю». Мы в шоке, Лера. Тетя твоя всё утро в полиции провела, заявление писала, что дочь в секту какую-то попала или под влияние дурное. А там ей дежурный прямо в лицо посмеялся. Говорит: «Женщина, вашей дочери двадцать лет, она взрослая баба, имеет право жить хоть с чертом лысым. Чего вы к девахе пристали? Состава преступления нет».

Я тяжело вздохнула, закрыв глаза. Перед мысленным взором проплывали картинки нашего последнего общего лета: дача, огромный дубовый стол, за которым собирались две семьи, заливистый смех наших отцов, обсуждающих рыбалку, и Инга... Инга в летящем белом сарафане, с венком из ромашек на голове. Всего два месяца назад мы были одной монолитной, счастливой семьей, уверенной в завтрашнем дне. А эта осень просто разрезала нашу жизнь пополам, оставив одну сторону в солнечном свете прошлого, а вторую — в вонючей, липкой тьме настоящего.

— Она… она вам рассказала, почему съехала от меня? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

— Ох, Лерочка, она такого наговорила! — мама замолчала, подбирая слова. — Сказала, что ты жизни ей не даешь, что ты «душнила», шагу ступить не позволяешь, контролируешь каждый вдох. Будто ты завидуешь её счастью и специально её гнобила в этой квартире. Мы-то с отцом знаем, какая ты, но Аркадий с матерью совсем растеряны. Инга так убедительно кричала, что хочет свободы от твоей «правильности»... Она обвинила тебя в том, что ты хочешь её сломать.

Я молча слушала, чувствуя, как обида ядовитой змеей сворачивается в груди. Инга не просто ушла — она ударила в спину, выставив меня виноватой в собственном безумии. Она знала, что я никогда не расскажу родителям правду об Артёме, чтобы не подвергать их опасности, и воспользовалась моим молчанием, чтобы обелить себя.

— Ладно, мамуль, мне пора собираться. Я позвоню позже.

Едва я нажала отбой, Артём поднялся с кресла. Он подошел к кровати, затушил сигарету и провел тыльной стороной ладони по моей щеке.

— Видишь, малая? — негромко произнес он. — Твоя сестренка оказалась умнее тебя. Она выбрала того, кого хотела, и плевать хотела на мораль. А ты всё мучаешься.