Скорая помощь, задорно мигающая сине-красными огнями, визги каких-нибудь впечатлительных малолеток, беготня охраны — классика жанра. Я смотрел на всё это отстранённо, как смотрят на затянувшийся рекламный ролик.

Жалел ли я этого пухлого додика, который сейчас пускал кровавые пузыри на асфальте, пока фельдшер в заляпанном халате пытался зафиксировать его жирную шею? Ни капли, блядь. В моем мире сочувствие — это роскошь, которую я не мог себе позволить даже в детстве, а уж сейчас и подавно. Он сам выписал себе этот приговор в ту секунду, когда решил, что может лапать мою собственность на глазах у всего университета. В мире, где я вырос, за такое не просто бьют морду — за такое стирают в порошок, выжигают саму мысль о возможности подобной наглости. Это был не просто мордобой, это была карательная акция. Назидательная порка для всех, кто слишком много о себе возомнил.

Но дело было не только в этом жирдяе Максе. Я кожей, каждым оголенным нервом чувствовал на себе взгляды. Мои пацаны ошивались неподалеку — Валет, Сизый, ещё пара торпед — они пасли ситуацию, контролировали периметр, чтобы никакая случайная «доблестная полиция» не влезла раньше времени. Но был и другой интерес, более тонкий и опасный. Костыль, сука, затаил обиду после той стычки на даче. Он ждал. Он смотрел. В нашем кругу такие терки из-за бабы — это зашквар, если ты не докажешь, что она твоя по праву силы, по праву собственности. Если бы я сегодня проглотил то, как этот кабан приобнимает Леру у входа, завтра бы весь район шептался, что Картамаз сдулся, завел себе «подружку» и стал мягким, как зефир. А репутация здесь — это единственный тонкий слой льда, который отделяет меня от глубокого оврага с перерезанным горлом. Стоит один раз дать слабину — и стая тебя сожрет.

Я перевел взгляд на Леру. Она сидела на скамейке, сжавшись в комок, бледная настолько, что казалась прозрачной. Глаза на пол-лица, в которых плескался первобытный ужас. Трясется. Хорошо. Пусть впитывает этот холодный пот. Пусть поймет своим академическим мозгом, что каждый, кто к ней прикоснется без моего официального разрешения, в итоге будет выглядеть так же, как этот кусок мяса, который сейчас с трудом заталкивают в карету скорой помощи. Она должна осознать: близость со мной — это не только привилегия, это охранная грамота, за нарушение которой платят кровью.

Когда скорая с истошным воем наконец убралась, а толпа зевак начала нехотя рассасываться под тяжелыми, недвусмысленными взглядами моих парней, я затушил бычок подошвой тяжелого берца и не спеша двинулся через дорогу. Каждый мой шаг был выверен, каждое движение транслировало абсолютную уверенность. Я видел, как она следит за моим приближением, как её зрачки расширяются, заполняя радужку, когда я вхожу в её личное пространство.