— Ты чего за столом едва в обморок не грохнулась? — спросил он тихо, и я почувствовала, как его рука напряглась на моем плече. — Малая, ты мне только не ври. Ты знаешь, я ложь за версту чую. Залетела?

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я подняла на него глаза и медленно покачала головой, чувствуя, как внутри разливается какая-то горькая, всепоглощающая усталость.

— Нет, Артём. В декабре были месячные. Просто… — я запнулась, подбирая слова, чтобы не сорваться на плач. — Просто я очень устала. Нервы, учеба, всё это… организм дает сбои. Ты ведь сам знаешь, какой у нас был месяц. Не переживай, я не беременна. Тебе не придется менять свои планы.

Артём ничего не ответил, но я почувствовала, как его хватка стала мягче, почти бережной. Он обнял меня обеими руками, утыкаясь носом в мои волосы, и я услышала его глубокий вздох. Мы долго сидели в тишине, нарушаемой только воем ветра в трубе и потрескиванием догорающих поленьев. В какой-то момент мне показалось, что он улетел куда-то очень далеко в своих мыслях, туда, куда мне доступа нет.

— А знаешь, — вдруг прошептал он, и его голос звучал так непривычно мечтательно, что я вздрогнула. — Я иногда представляю… Если у нас реально будет ребенок. Не сейчас, позже, когда всё утрясется. Хочу дочку. Маленькую такую, в тебя — чтобы глаза твои были, такие же ясные и упрямые, и волосы кудрявые. Но чтобы характер был мой. Чтобы никому в обиду себя не давала, чтобы зубы умела показать, если надо. Чтобы никто её не посмел обидеть, как… — он замолчал, не договорив.

Я замерла, боясь пошевелить даже пальцем. Артём Картамазов, человек-ураган, человек, который привык брать всё силой, говорил о детях с такой нежностью, которая пугала меня сильнее его самого яростного гнева. Эта нежность была ловушкой, самой коварной из всех возможных.

— Если родится дочь, — он чуть сильнее прижал меня к себе, почти до боли, — назовем её Тасей. Тасенька. Красиво звучит, правда? Моя маленькая Тася Картамазова. Я ей весь мир к ногам положу. Никто пикнуть в её сторону не посмеет.

На душе стало тепло от его объятий, физическая близость брала своё, но этот холодный страх перед будущим, где я навсегда, кандалами связана с ним, никуда не исчез.

Ночь прошла в непривычной, почти звенящей тишине, которую лишь изредка нарушал скрип половиц в коридоре. Папа за ночь вставал раза три «попить водички», на самом деле — проверить, не пустует ли диван в зале, на котором уложили Артёма. Артём всё понимал, поэтому даже не пытался прокрасться в мою комнату, хотя я всю ночь лежала без сна, прислушиваясь к звукам за дверью. Его присутствие ощущалось во всем доме: тяжелая, плотная энергия, которая странным образом убаюкивала и пугала одновременно. Казалось, сам воздух в доме стал гуще.