— Ну, точно, — негромко хмыкнул Фредди, фиксируя зазоры фаз. — Проводка силовая уложена без гофры, нулевой провод проставлен на три миллиметра, отсюда и фазовый сдвиг. Обычная халатность.

Старк, подключай наш ламповый блок напрямую к магистральному контуру, минуя этот их транзисторный мусор. Натяжение вольфрамовых нитей проверить лично по шкале Tektronix!

— Есть, мастер! — Тони Старк с чистым, рабочим азартом слесаря пятого разряда в два движения перекинул тяжелые медные клеммы, намертво зафиксировав их с помощью советского костного клея из рульки, который мгновенно схватился от тепла его рук.

Фредди слегка сжал кулак правой руки, коснувшись центрального рубильника, и за долю секунды обжал разболтанные контакты распределителя на молекулярном уровне, ликвидировав микро-люфт и паразитное сопротивление сети.

Боб с замиранием сердца щелкнул главным тумблером.

Из огромных студийных динамиков Altec вместо мерзкого гула и треска донеслась абсолютная, звенящая, стерильная тишина. Ни единого лишнего децибела шума. Индикаторы наводки упали строго на нулевую отметку.

Журналисты из Rolling Stone, собиравшиеся писать о техническом срыве, удивленно переглянулись и начали лихорадочно наводить объективы своих тяжелых камер на хмурого парня в полосатом свитере и чумазого Тони Старка, стоявших у рубильника с разводными ключами наперевес.

…

— А теперь — эстрадная программа согласно утвержденному плану! — сказал Фредди, отходя в тень кулис. — Мэри, твой выход. Покажи всем силу настоящего искусства!

Мэри уверенно шагнула на середину деревянной сцены, залитой ярким светом прожекторов. В её руках матово поблескивал антрацитовым отливом старый деревянный «Гибсон».

На площади перед сценой застыли тысячи людей — вся элита кантри-музыки Америки, суровые ковбои из Техаса, капризные продюсеры из Нью-Йорка и сотни репортеров с блокнотами.

Мэри ласково погладила пальцами темные нити струн, улыбнулась Фредди, стоявшему у распределительного щита, и сделала первый, мощный скользящий аккорд.

То, что произошло в следующую секунду, Нижний Нэшвилл запомнил навсегда.

Звук не просто раздался из динамиков —. Низкие частоты пошли в такой глубокий, бархатный инфразвуковой резонанс, что деревянный настил сцены толщиной в три дюйма ощутимо вибрировал, а тяжелые стеклянные бутылки с бурбоном на столах уличных баров начали синхронно, ритмично танцевать на месте.

И Мэри запела. Это была её главная, праздничная баллада — «Нэшвиллский аккорд», песня о суровых людях труда, которые не говорят красивых слов, но умеют возвращать жизни правильный, честный ритм и чинить сломанный металл: