Процесс, разумеется, стоил сил. В животе требовательно заурчало — желудок мгновенно спалил порцию глюкозы, оплатив счёт наличными.

Фредди убрал руку. Трещина ещё виднелась — но тончайшим волоском, шрамом, которым можно даже гордиться.

Он тронул шестую струну. Никакого сухого дребезжания — низкий бархатный звук наполнил павильон, ровный и чистый, будто гитара облегчённо выдохнула. Дерево снова стало единым массивом.

— Ого… — раздался от двери тихий изумлённый девичий голос.

Фредди обернулся. В дверях стояла девушка лет двадцати в простеньком ситцевом платье и замшевом жилете с бахромой — по нэшвиллской моде тех лет. В руках комкала нотную тетрадь.

— Привет, я Мэри! — выпалила она, не отрывая глаз от гитары. — Я думала, этот "Гибсон" окончательно преставился. Боб клялся, что сухая ель не лечится. Как ты это сделал?

Фредди неспешно поднялся, вернул инструмент на стойку и слегка склонил голову:

— Фредди Крюгер, к вашим услугам. Лечится всё, леди, если относиться к материалу с уважением. Дерево просто хотело пить. Ну и старый секрет консервации по методу мастера Амати мне тоже кое-чем знаком. Проходите, мисс, настраивайтесь. Время — штука дорогая, а у вашего Боба там наводка в пульте буянит. Пойду, помогу человеку производство наладить.

Мэри удивлённо моргнула — а потом рассмеялась искренне и тепло. Этот странный парень совершенно не вписывался в хмельной, разбитной мир нэшвиллской богемы семидесятых, где по кабакам Нижнего Бродвея под виски решались судьбы будущих звёзд. Но именно контраст создавал ту самую интригу, от которой сердце вдруг застучало чуть быстрее положенного.

* * *

Фредди стоял в аппаратной, элегантно опершись на черенок метлы, будто на трость лорда, и наблюдал за процессом сквозь толстое тройное стекло.

Боб восседал в крутящемся кресле, дымил сигарой и лениво пощёлкивал тумблерами огромного аналогового пульта. На массивном магнитофоне «Ampex» степенно ползла широкая магнитная лента — святая святых аналоговой эпохи, когда звук ещё писали на плёнку, а не в цифру, и один неверный дубль означал перезапись всей дорожки.

— Так, Мэри, детка, — прохрипел Боб в микрофон обратной связи. — Проверим уровень. Спой первый куплет, без надрыва. Мне третий канал настроить надо.

Мэри поправила ремень отреставрированного "Гибсона", подошла к тяжёлому студийному микрофону и прикрыла глаза. Ударила по струнам — гитара отозвалась бархатом — и запела.

Её голос был совсем не тем прилизанным вокалом, что выпускали лейблы под "Nashville Sound" со струнными и слащавыми хорами. Нет — это было настоящее, породистое кантри Кентукки: с лёгкой хрипотцой, глубоким грудным объёмом и той пронзительной искренностью, от которой у суровых дальнобойщиков в придорожных кабаках предательски щиплет в глазах. Такой голос был как раз в духе новой волны — живой, честный, без студийного лака.