— Он регенерирует, — сказал техник. — Но с каждым часом теряет человечность. Его речь ушла. Остались только рефлексы. Он чувствует запах, реагирует на страх. Он слышит… ультразвук. Мы проверяли.
Ева почувствовала, как холод проступает сквозь кожу, как будто сама ткань мира дрожала под её ногами.
— Вероника Ларенс знала?
— Разумеется. Это часть проекта. Они называют его «вектор адаптивного человека».
Ева выпрямилась. Вся картина стала кристально ясной. Речь шла не о лекарствах. Не о терапии. Не об улучшении памяти.
Они создавали новую форму жизни.
Вероника Ларенс позвонила, как только Ева вышла за ворота «Прометея». Экран телефона мигнул номером с зашифрованным исходящим. Голос — деловой, отточенный, холодный:
— Доктор Беннет, мне нужен отчёт. Подробный. Что вы сегодня наблюдали. Как действует AN-X. И особенно — результаты применения с Theraplast Ultra.
— Вероника… Это человек. Пациент. Он в агонии. Его психика разрушается, тело мутирует. Это не эксперимент — это пытка.
— Мы обе знаем, что это исследование. Завтра вечером у меня встреча с правлением. Я хочу положить на стол ваш анализ. Без эмоций. Сухо, по делу. Слово «мутация» можно заменить на «необычный регенеративный ответ». И не забудьте — вы подписывали договор.
— Я не…
— Ева, — перебила Вероника, голос стал тише, но твёрже, — я советую тебе не подводить нас. У тебя сутки. Не более.
Короткие гудки.
Ночь в госпитале была тихой. Ева заперлась в своём кабинете. На экране компьютера — серые томограммы, графики биохимических маркеров, распечатки поведенческих протоколов. Всё указывало на одно: организм пациента выходил из-под контроля, становясь чем-то нечеловеческим.
Ева сняла халат. Налив себе виски из бутылки, которую хранила «на случай катастрофы», она села за стол. Пальцы дрожали. Она не ела весь день. Глаза жгло от слёз и усталости.
Около двух ночи она вышла в коридор, дошла до автомата, бросила несколько монет и выбрала пачку сигарет. Никогда не курила. Но руки сами сорвали плёнку, и через минуту в кабинете уже витал горький дым.
Часы показывали 04:23, когда зазвонил телефон. На экране — Ник.
— Ева? — голос был мягкий, сонный. — Ты где? Ты говорила, что вернёшься к вечеру…
За шесть месяцев до эпидемии.
Ева сидела у себя в кабинете, наклонившись к ноутбуку. На экране — зашифрованная переписка. Подпись отправителя: “Редакт. М.”.
Настоящее имя она узнала только на втором письме: Майкл Арчер, внештатный журналист с независимого портала, специализирующегося на разоблачениях фармацевтических корпораций. Он был одним из немногих, кто писал о влиянии крупных компаний на медицину — и не исчез после первой статьи.