Ее пальцы чуть сильнее впились в мышцу Сета, не столько для успокоения, сколько как жест солидарности перед лицом общего врага.
Сет вздрогнул так сильно, что его голова чуть не ударилась о потолок салона. Он вжался в сиденье, его собственная рука накрыла руку Джины на своем плече, ища опоры. Глаза Сета, широко распахнутые от внезапного страха, забегали по сторонам, пытаясь проникнуть взглядом в каждую тень, за каждую груду обломков. Голос его сорвался, став тонким и прерывистым:
— Мы… мы точно сбились с маршрута…
Квартира втянула их внутрь, как гниющее легкое втягивает последний глоток воздуха. Не нежилое пространство – гробница цивилизации, законсервированная в момент агонии. Запах ударил первым: густой, сладковато-прогорклый коктейль разложения, пыли и чего-то еще – отчаянной плесени, пожирающей обои. Он обволакивал, лез в носоглотку, вызывая спазм в горле. Нева втянула воздух ртом, ее тонкие ноздри лишь слегка дрогнули – давно отключенный рефлекс отвращения.
Бардак был не хаотичным, а ритуально-разрушительным. Мебель не просто перевернута – изувечена: диван вспорот когтями или ножом, из рваной обивки торчали пружины, как сломанные ребра. Шкафы валялись на боку, их содержимое – одежда, книги, безделушки – разметано по полу вперемешку с осколками ваз, рамок от фотографий, битым стеклом. По стенам, на обоях некогда нежно-бежевого цвета, застыли бурые иероглифы трагедии – брызги, мазки, отпечатки ладоней и скольжения. Засохшая кровь. Много крови. Она впиталась в паркет, запеклась на ковре, превращенном в лохмотья.
Нева осторожно ступила вперед, ее сапог хрустнул на осколках фарфоровой чашки. Взгляд скользнул по руинам быта. На полу, рядом с перекошенным стулом, валялась детская погремушка, покрытая слоем пыли и темными пятнами. Она пнула ногой картонную коробку из-под обуви. Она перевернулась, и из нее выкатился маленький, ярко-красный детский ботинок. Совсем новый. Без пары. Он лег на бок, его белый шнурок безвольно распластался на грязном полу. Нева замерла на секунду, глядя на него. Никакой жалости на лице, лишь холодная констатация факта: "Здесь был ребенок. Его нет". Она перешагнула ботинок, как через щель в тротуаре.
Ее путь лежал к кухне. Холодильник, некогда белый, теперь серый от пыли и отпечатков, стоял угрюмо, как монумент бесполезности. Ручка была липкой. Нева дёрнула дверцу. Резиновый уплотнитель с хрипом отлип. Внутри – пустота и тлен. Полки голые, лишь кое-где засохшие подтёки неопознанного происхождения – коричневые, зеленоватые. Вонь старой органики и плесени ударила с новой силой. На дверце, в ячейке для яиц, лежал одинокий, почерневший, сморщенный плод – возможно, помидор, превратившийся в мумию.